Содержание:

До революции мэров выбирали в церкви Св. Филибера. Сейчас этот древний храм почти всегда закрыт из-за аварийного состояния. Городские власти даже не знают, как подступиться к реставрации... российский вариант «новодела» под видом спасения памятника в Дижоне не пройдет. Дело усложняет еще то, что, как и в любом французском городке, в основе любого решения всегда лежит «дискуссия», то есть общение избранной власти с весьма активными гражданскими организациями...

К содержанию

Символы и талисманы

До революции мэров выбирали в церкви Св. Филибера. Сейчас этот древний храм почти всегда закрыт из-за аварийного состояния. Городские власти даже не знают, как подступиться к реставрации... российский вариант «новодела» под видом спасения памятника в Дижоне не пройдет. Дело усложняет еще то, что, как и в любом французском городке, в основе любого решения всегда лежит «дискуссия», то есть общение избранной власти с весьма активными гражданскими организациями...

Главной церковью Дижона официально остается построенный в XI веке кафедральный собор Святого Бенина, покровителя города. Именно сюда были перенесены после разрушения семейной усыпальницы в аббатстве Шанмоль останки герцогов Бургундских.

Однако горожане издавна отдавали предпочтение готическому собору Нотр-Дам, расположенному близ городского рынка и не имеющему никакого отношения к какой бы то ни было власти. Его строительство началось на месте одноименной часовни еще в 1220 году. Спустя тридцать лет собор уже стоял. Изначально, как это заведено в готике, его фасад украшали химеры — пока одна из них не свалилась на голову прихожанина. Легенда гласит, что это произошло на свадьбе местного ростовщика. Жених был убит на месте: так свершился суд Божий над «кровопийцей». Во всяком случае, должникам покойного наверняка хотелось в это верить. Возможно, опасаясь столь же скорой Божьей расправы, прочие зажиточные горожане потребовали от властей убрать опасные скульптуры. И их действительно убрали, оставив только пару. Те многочисленные химеры, которых мы видим сегодня, — гораздо более поздние. Их вернули на фасад в XIX веке по проекту архитектора Лагуля.

А вот «подлинная» деревянная скульптура Богоматери, выставленная справа от алтаря, — одна из самых древних во всей Франции. Ее перенесли в новый собор из старой часовни, стоявшей на его месте. Скульптуру вырезал неизвестный мастер в XI веке. Тогда она была лишь смуглая, но в XVI-XVII веках ее почему-то перекрасили в черный цвет. В ходе одной из недавних реставраций статуе вернули прежний оттенок, однако кое-где в рассказах о ней по-прежнему встречается название «черная Богоматерь» наряду с общепринятым — Богоматерь Доброй Надежды. Считается, что благодаря ее покровительству город дважды был избавлен от завоевателей. 11 сентября 1513 года, после того как статую торжественно пронесли по улицам, неожиданно сняли осаду швейцарцы. В сентябре 1944 года, после высадки в Нормандии войск англо-американцев, немцы решили использовать Дижон в качестве одной из основных точек обороны. 10 сентября епископ совершил молебен, прося Богородицу защитить город, а 11 сентября — в тот самый день, когда он некогда был избавлен от швейцарцев, — нацисты вдруг покинули Дижон, так что освободители смогли занять его без боя и потерь.

...Во время прогулки по собору ко мне подошел мужчина средних лет: я видел, как он, стоя на коленях, маленькой щеточкой чистил красный ковер в алтаре. Месье Жан — не священнослужитель, но в свободное время помогает следить за чистотой и порядком в соборе. Узнав, что я русский журналист, он пускается в философское рассуждение о русской и французской революциях. Слушать его крайне интересно: у нас в стране об этом почти не говорят, хотя тут в самом деле можно найти немало параллелей.

«И все же, после нашей революции и разрушения возникла новая основа для развития, а после вашей осталась лишь пустота», — делает вывод, достойный настоящего француза, месье Жан. «Кстати, вы уже слышали историю нашего аптекаря Бернара? Нет? Тогда пойдемте, я покажу вам плоды революции!»

Мы выходим на паперть, и мой новый знакомый указывает пальцем на арки над входом: «Et voila!» Только теперь я замечаю, что все фигуры там разбиты. Оказывается, с февраля 1794 по июль 1796 года аптекарь по имени Бернар с улицы Шодронери приходил сюда каждый день утром, как на работу (благо, в эти два года в церкви не шли службы), и методично разбивал средневековые скульптуры. Тогда новой власти его почин казался верхом гражданской сознательности. «А теперь владелец соседней аптеки просит не говорить, что Бернар был его коллега — говорите, мол, что он был просто ремесленником. Видно, боится, что к нему перестанут ходить за лекарствами», — заканчивает месье Жан и добавляет после короткой паузы: «Но я все равно рассказываю, как было на самом деле». Тогда же, в разгул революционных страстей, Богоматерь Доброй Надежды лишилась своего Младенца — в 1794 году в церковь ворвалась толпа революционно настроенных жителей, статуя была опрокинута и изваяние маленького Иисуса исчезло с колен Мадонны.

Напротив, со временем «обзавелась потомством» механическая фигурка Жакмар на часах соборной башни — еще одна «древность», которой гордятся дижонцы. Часы в качестве трофейного подарка привез горожанам герцог Филипп Смелый из Фландрии — там он помогал тестю усмирять непокорные города, в частности Куртре, где за восемьдесят лет до того французы потерпели жестокое поражение. Благодарные дижонцы установили диковинку на крыше собора Божьей Матери и быстро привыкли к новому железному горожанину. Вот уже шесть веков он покуривает свою трубочку и философски взирает на народ. Позже решено было скрасить одиночество Жакмара — на крыше собора появилась еще одна механическая фигурка, Жаклин. Так вынужденный эмигрант из Куртре обрел жену. В XVIII веке семья обзавелась и сыном — Жаклине, а в 1885 году к нему добавилась дочь Жаклинет. Взрослые по очереди «отстукивают» молоточком часы, дети помогают им каждые 15 и 30 минут.

Тонкость 5. Вся эта трогательная история получила продолжение уже в наше время: в шестидесятые годы в Дижон с дружеским визитом заглянул мэр бельгийского Куртре и попросил здешнего мэра (им как раз был Кир) об одолжении: вернуть часы на родину. Кир улыбнулся и ответил: «Если бы Жакмар был холостяком... но мы не можем разлучать французскую семью!»

Наконец, в последние годы любимым городским символом сделалась каменная сова, которая несколько столетий назад «поселилась» на стене собора Нотр-Дам. По одной из легенд, средневековый мастер увековечил после смерти свою любимицу, с которой никогда не расставался. Так это было или нет, но современные дижонцы верят: прикосновение к сове левой рукой принесет удачу. Перед экзаменом студенты обязательно заскакивают на узкую улочку, чтобы дотронуться до мудрой птицы. Разумеется, молодожены тоже заходят сюда «на счастье» после церемонии бракосочетания в мэрии или в церкви. Стоит задержаться на несколько минут на улице Совы — и сразу увидишь: никто не пройдет мимо, не прикоснувшись к каменному талисману.

За интересом к ней прохожих, кстати, круглосуточно следит полиция. А все потому, что в ночь с 5 на 6 января 2001 года у совы отбили левый бок. Дижонцы были взволнованы и обижены — кто-то посмел тронуть их оберег! Сову бережно отреставрировали и установили круглосуточную камеру слежения... так что, притрагиваясь к сове, улыбайтесь — вы в кадре! И не волнуйтесь — стражи порядка охраняют и вас.

К содержанию

Знаки качества

Отсюда можно отправиться дальше по «совиной тропе»: у каменного изваяния на соборе Богоматери по воле городского турбюро появилось много «совят» — металлические табличкиуказатели на асфальте обозначают основной туристический маршрут по городу.

Скажем, на той же улочке находится дом купца Гийома Мильера, построенный еще в 1483 году. На первом этаже была лавка — каменный прилавок дожил до наших дней, а вот глухие ставни все-таки заменили на витринные стекла. На втором жил торговец со своими домочадцами. Фасад украшен сколоченными крест-на-крест досками — здесь можно усмотреть не просто строительный крепеж, но и символ Бургундии, Андреевский крест.

Тонкость 6. Дом месье Мильера теперь знает вся Франция — на его фоне разворачивается часть событий в фильме «Сирано де Бержерак», где носатого поэта сыграл Жерар Депардье.

А совсем недавно прямо напротив «Дома Сирано» отреставрировали еще одно средневековое здание. В нем разместился самый уютный пряничный магазин в городе. Владеет им, на правах долгосрочной аренды, приветливая дижонская семья — Марк и Аннет Планшар. Сладости делают здесь же, в подвале, — можно спуститься и посмотреть. А заодно и послушать рассказ об истории дижонских пряников. Позавтракать ими. Или выпить аперитива — тоже с пряниками. Правда, русскому человеку дижонская выпечка может показаться с непривычки пресноватой. Что неудивительно: горожане не только лакомятся ею на десерт — в сухарях из пряников обваливают эскалопы, а из них самих делают «канапе» с сыром рокфор, фуа-гра, овощной икрой и даже мажут их... горчицей!

Раз уж зашла речь о гастрономии — никакой визит в Дижон не может обойтись без посещения местных рынков. Их много, а в революционный период, кстати, было еще больше — именно в рынки и продуктовые склады охотнее всего превращали религиозные постройки: в церкви Сент-Этьенн устроили зерновой склад, в Сен-Жане — сырный, в Сен-Филибере — солевой и развернули торговлю вином. Да и главный городской крытый рынок «Ле Аль», сооруженный в 1870-х годах по образцу парижского, также раскинулся на месте церкви. Как и в столичном прообразе, здесь огнеустойчивые металлические арочные конструкции совмещают утилитарность и изящество. Качество продуктов также на высочайшем уровне — благо, до сельской местности рукой подать, а сам Дижон с недавних пор славится как центр агрикультурных разработок и технологий: Национальный институт агрономических исследований здесь был открыт сразу после войны.

«Совиная тропа» идет через весь старый Дижон — это почти сто гектаров и около 3000 зданий, охраняемых как «исторические памятники». Новодел «под старину» среди них — разве что необычные вывески, с 1984 года правительство Дижона вовсю поощряло их установку на старых зданиях.

Среди нескольких тысяч памятников архитектуры встречаются не только готика, ренессанс или классицизм, но и ХХ век. Гостиница, где мы поселились, — прекрасное здание в стиле ар-деко. Фасад остался нетронутым, хотя внутри дома теперь не жилые квартиры, как раньше, а муравейник стандартных гостиничных номеров (мои соседи — велосипедисты из Англии и французские чиновники средней руки в командировке...). Напротив — торжественное здание почтамта, построенное по проекту Луи Перро, и его же дом в стиле ар-нуво с крышами в виде китайских пагод, где сегодня проживают наиболее успешные «дижонские лавочники», как называл местных буржуа в начале 1930-х Генри Миллер. В «Тропике Рака», который он начал здесь, описано первое впечатление главного героя от города. «Сойдя с поезда, я тут же понял, что совершил роковую ошибку. В центре города было множество кафе, пустых и скучных, где сонные дижонские лавочники собирались поиграть в карты и послушать музыку. Лучшее, что можно сказать об этих кафе, — в них отличные печки и удобные стулья. Незанятые проститутки за стакан пива или чашку кофе охотно подсаживались к вашему столику поболтать. Но музыка была чудовищная. В зимний вечер в такой грязной дыре, как Дижон, нет ничего хуже, чем звуки французского оркестрика. Особенно если это один из унылых женских ансамблей... все здесь было мрачно, холодно, серо, безрадостно и безнадежно».

Сегодня дижонские кафе утратили все «миллеровское» своеобразие. В них нет ни отвратительной музыки, ни местных девушек, готовых «на все» за стакан красного, ни скуки, порождающей безыскусный порок. Кафе в Дижоне теперь такие же, как и в любом другом городе Франции: чистые и светлые. Курить еще кое-где можно, но уже не везде. За полчаса до закрытия больше не наливают — закон не позволяет. Теперь за «миллеровским» духом приходится отправляться не в Дижон, а в развивающиеся страны...

К содержанию

Не первый — и не последний

В миллеровском описании Дижона сквозит типично столичный снобизм. Напротив, другой парижанин, Гюго, оценил провинциальное обаяние Дижона, назвав его «очаровательным городом, меланхоличным и приятным». Неудивительно, что тут есть проспект его имени, тогда как о Миллере ничто не напоминает, разве что коллеж Карно, где он преподавал за койку и харчи. Впрочем, здесь можно усмотреть и простое проявление французского эгоцентризма.

«У меня была масса времени и ни гроша в кармане. Два-три часа в день я должен был вести уроки разговорного английского — вот и все. А зачем этим беднягам английский язык?» Действительно, зачем? И сегодняшние дижонцы мало отличаются от прочих жителей Франции по части интереса к иностранным языкам: приезжать сюда лучше со знанием французского.

Сложно представить, что когда-то город славился своим космополитизмом: при герцогах Валуа сюда, как мы помним, съезжались мастера со всей Европы. Сейчас единственным отголоском тогдашнего духа мне показалась витрина шляпного магазина на одной из боковых улочек в центре. Такого не встретишь даже в столице. Я долго рассматривал в ней... нет, не товар — экспонаты: от мексиканских сомбреро и настоящих «панам», от франтоватых гангстерских «борсалино» до баскских беретов и дамских шляпок, которые надевают теперь разве что британская аристократия на приемах да французские провинциалы «к воскресной мессе»...

Еще среди дижонской толпы неожиданно можно услышать славянскую речь.

Тонкость 7. В начале ХХ века юридический факультет Бургундского университета окончил Эдуард Бенеш, впоследствии — президент Чехословакии. С его подачи еще в 1920-х годах наладился обмен между чешскими и словацкими вузами и тем самым коллежем Карно, где чуть позже преподавал Миллер. После этого связь между Дижоном и Восточной Европой несколько раз прерывалась, пока не пережила новый подъем в 1990-х, когда еще один коллеж «связался» с поляками. Все это привело к тому, что несколько лет назад престижная парижская Школа политических наук открыла в Дижоне свой филиал, специализирующийся на Центральной и Восточной Европе.

Дижонцы давно примирились с тем, что их город не «первый» и даже не «второй» в стране. Но полностью сдавать позиции они не собирались и не собираются. Когда в середине ХХ века должны были проложить прямую железнодорожную ветку Париж-Лион, жителям Дижона стоило немалых трудов добиться того, чтобы она проходила и «через них» — в то время как многие другие города не проявили тогда к железной дороге особого интереса... В 80-х годах прошлого столетия ситуация повторилась: на этот раз возникла идея скоростной линии. И вновь местным жителям удалось настоять на том, чтобы поезда шли через их город. Теперь их заботит то, что самолеты летают из Дижона за границу только через Париж...

В погоне за «процветанием» местные власти не хотят, однако, жертвовать ни привычным размеренным ритмом, ни уютом и удобствами маленького городка. В исторических центрах современных мегаполисов сады и садики часто исчезают, уступая место парковкам. В Дижоне это исключено, и его паркам позавидуют многие столицы.

Есть здесь и городские скверы, вроде Сада Дарси, расположенного неподалеку от «модернового» района и чем-то напоминающего городской парк в Курске или Таганроге... разве что вечером там не сидит, поставив ноги на скамейки, местная молодежь с бутылками пива — по французским законам все парки закрываются ровно в восемь вечера, и обходительный охранник собственноручно выставит всех, кто не услышал его свистка. Разумеется, в саду есть и ротонда в «курортном» стиле, и мостик... К нашим широтам «отсылает» и фигура белого медведя. Полярный красавец — копия с работы знаменитого скульптора-анималиста Франсуа Помпона, проработавшего некоторое время в Дижоне.

Кроме того, город славится своими ботаническими садами. Помните фигурку «садовника», украшающую усадьбу Шамбеллан? Она давно стала одним из городских символов: местная садоводческая традиция уходит своими корнями в глубь веков.

Тонкость 8. Корпорация представителей этой профессии существует здесь с 1685 года. Сегодня она не только отвечает за профессиональную солидарность, но и за устройство традиционных праздников, вроде сентябрьской цветочной процессии. В городе есть целые садоводческие династии, где ремесло передается от отца к сыну, из поколения в поколение. Представитель такого рода вывел в XIX веке популярный сорт розы Слава Дижона. И еще один факт: раз в три года садоводческая выставка «Флориссимо» привлекает число посетителей, равное 150-тысячному населению города.

Знаменитый мэр Кир тоже приложил руку к ландшафтному дизайну Дижона и окрестностей. Его окружение, вообще, успело привыкнуть и смириться с тем, что каноник много и охотно строил — например, при нем вырос больничный комплекс в Ле Бокаж и был обустроен университетский кампус. Однако когда мэр-мечтатель заявил о том, что городу необходимо большое и красивое озеро, чиновники запротестовали. Ему доказывали, что летом оно неизбежно зацветет и на нем появятся тучи комаров, не говоря уже о том, что все это мэрии не по карману. Киру даже предложили взамен построить бассейн, однако от «ножной ванны» — так градоначальник охарактеризовал альтернативный проект — он наотрез отказался. В 1960-х годах, несмотря на всеобщую враждебность, Кир буквально навязал горсовету сооружение пруда на реке Уш. Сегодня водоем с его песочным пляжем и прилегающим парком — одно из любимых мест отдыха горожан, особенно в жаркую погоду.

...Доступ публики на башню Филиппа Доброго закрывается в пять вечера. Разумеется, нас это не устраивает: хочется снять город в «режиме», то есть тогда, когда небо еще не окончательно потемнело, а уличные фонари уже зажглись. Короткий миг счастья для всякого фотографа. О нашей просьбе докладывают мэру. Тот нас вполне понимает и дает личное разрешение вновь преодолеть 316 ступеней, чтобы взглянуть на вечерний Дижон. Но тут выясняется, что никто из сотрудников, «закрепленных за башней», с нами не полезет — это уже сверхурочная работа. А без сопровождения на башню подниматься нельзя. Нас выручает Стефани — наш куратор из дижонского бюро туризма. Ее тут все знают и охотно разрешают составить нам компанию. Жакмар отбивает девять вечера. Дождь, моросивший весь день, как по заказу, прекращается. Дижон демонстрирует нам всю красоту своего осеннего вечера...

Снято! Мы спускаемся вниз, и тут выясняется, что дверь XVIII века теперь можно открыть только с внешней стороны. Я с тоской вспоминаю историю герцога Бара... а также многочасовое сидение в московском лифте. Что делать? Стефани звонит мужу. Муж — в полицию. Полиция — нам. Через несколько минут дверь распахивается. Страж порядка в ладно сидящей на нем синей форме с улыбкой сообщает нам: «Вы свободны!»

В вечерней пустынности — особая прелесть французской провинции. Как и прежде, в Дижоне рано встают и рано ложатся спать. Витрины магазинов либо вовсе не освещены, либо светит одна, «дежурная», лампочка. Я возвращаюсь в гостиницу под рассуждения Стефани о ее городе с несостоявшейся столичной судьбой и его жителях: «Настоящего парижанина теперь найти трудно. Это либо бретонцы, либо эльзасцы или эмигранты. А вот мы в полной мере ощущаем себя дижонцами». И невольно думаю о том, что все, что ни делается, — к лучшему: лишившись столичного статуса и так и не получив возможность править миром, город герцогов Валуа сумел сохранить свой стиль и найти золотую середину между дерзким стремлением к совершенству и мудрым наслаждением уже достигнутым.

Василий Журавлев

Статья предоставлена журналом "Вокруг Света"
Вокруг Света