Мой сын родился!.. Акушерка, не обрезая пульсирующую пуповину, тут же выложила малыша мне на живот, а он... поднял голову и попытался посмотреть мне в глаза. Тогда я ничего не подумала; я вся состояла из единственной эмоции — бурного восторга. К тому же до этого я не видела новорожденных младенцев и не совсем четко представляла, как они должны себя вести. Когда на следующее утро (в один день отроду) сын прополз несколько сантиметров по пеленальному столику, я решила, что он необычайно сильный. Меня не насторожила эта его особенность, хотя я и подозревала, что передвигаться самостоятельно такому крохе пока рановато.
А разве что-то не так?
В общем, я принимала сына таким, каким он родился. Он мой первенец, и мне не с кем было его сравнить. Конечно, у моих друзей были маленькие дети, но я не проводила с ними 24 часа в сутки и не старалась вникать в особенности их поведения.
А сын тем временем мало спал и требовал грудь каждые полчаса-час. "Ну, ладно, — думала я, — у каждого свой режим, все устаканится". Он не переносил чужих рук и кричал жутким голосом, когда до него пытались дотронуться нянечка или доктор. "Ничего удивительного, я тоже не люблю телесного контакта со случайными людьми. Приветственные поцелуи в щечку всегда казались мне ненужной фамильярностью".
Сын много плакал, а если конкретнее, он молчал только во сне, или когда приходил папа и что-нибудь ему рассказывал, или у меня на руках с сисей во рту. Я и к этому относилась как к чему-то естественному, помня знаменитую киношную фразу: "Почему ребенок молчит? Ребенок должен орать!".
Единственное, что мне казалось выходящим за рамки естественного поведения — это то, что малыш чуть подергивал головой, если я не могла успокоить его дольше одной минуты (например, во время гигиенических процедур). Но мне даже в голову не пришло, что эта "мелочь" может оказаться симптомом заболевания. Поэтому когда педиатр сказала, что у сына гипертонус и гипервозбудимость, я стала доказывать, что он просто очень эмоциональный, как я, и своевольный, как папа.
"Конечно, характер тут будь здоров, — согласилась мудрая Алла Борисовна. — Но вот мы ему немножко поможем, и ты поймешь, где кончается натура и начинается болезнь".
|
Безопасное лечение
Выписавшись из роддома, мы остались под наблюдением Аллы Борисовны. Дважды в месяц приезжали к ней на консультации, а все остальное время я выполняла ее предписания, в число которых, к моему счастью, не были включены сильнодействующие лекарства. Я с ужасом вспоминала рецепт, который районный невропатолог выписал от гипертонуса сыну моей подруги: в медицинской энциклопедии было сказано, что эти препараты применяют для лечения шизофрении в стационаре! Мы же делали хвойные ванночки и ароматерапию сушеными травами, принимали витамины и занимались массажем. Единственное традиционное лекарство, которое мы кушали, была аминокислота глицин.
Такое вроде бы несерьезное лечение, но уже через две недели я стала замечать, как меняется поведение сына. Он стал дольше спать и меньше плакать. Когда ему что-то было нужно, он по-прежнему требовательно кричал, но как только я брала его на руки, замолкал и давал мне возможность принять правильное решение. Звуковая сирена включалась снова, только если я делала что-то не так.
День за днем малыш привыкал к ванночкам и массажу, а потом они даже стали доставлять ему удовольствие! Его движения стали более спокойными, выражение лица с "отстаньте все от меня" изменилось на "а здесь не все так плохо".
Вот тут я и почувствовала границу между натурой и болезнью, о которой говорила Алла Борисовна. Если описать ее в двух словах, то это возможность ребенка контролировать себя. Нездоровый малыш сам страдает от своего плача и слишком активных движений, с которыми не может справиться, а здоровый — использует те же самые средства, чтобы "спустить пар" или выразить свои чувства и потребности.
|