Автор книги "Когда я родился, тебя не было, мама!" усыновила мальчика из дома ребенка в конце 80-х. Спустя 15 лет она описала свой опыт, достижения и трудности, с которыми пришлось столкнуться. В то время психологическая помощь приемным родителям еще не была налажена, и многое приходилось познавать методом проб и ошибок.

Когда я оформляла документы на Алешку, мне предложили "убавить" один год, сказав, что так поступают многие приемные родители. Я отказалась, ответив, что мы быстро догоним сверстников — с интеллектом у Алешки было все в порядке. Увы! Мне не объяснили, что интеллект и психика — две большие разницы, и что отставание в общем развитии "ликвидировать" гораздо легче, чем отставание в развитии психологическом.

Сама я поняла это, только когда настала пора идти в школу. В 7 лет мой сын оставался пятилетним ребенком. Все тесты, положенные первоклашке, он проходил, подтверждая, что с развитием, памятью, вниманием, логикой у него нормально. Но вот отношение к занятиям, дисциплина, необходимость сидеть полчаса за партой и слушать учителя... Заставьте пятилетнего малыша высидеть урок: он будет вертеться, вставать, разговаривать. Именно так и вел себя Алешка. Ничего, кроме раздражения, он, естественно, у учительницы не вызывал. Нас не спасли ни его отличная память, ни развитое воображение — к концу первого класса мы прочно заняли место самого слабого "троечника".

Вот тут-то я и пожалела, что не изменила дату рождения — лишний год до школы нам бы очень не помешал. Еще пожалела, что не оставила Алешку еще на год в детском саду. Такой вариант предложила мне умная и опытная заведующая, видевшая, что к школе ребенок совершенно не готов. Алешка уперся: "Хочу в школу!" И я пошла у него на поводу. Ну, и получила по полной программе.

Воспитание приемного ребенка: зачем нужна помощь психолога?

Все одиннадцать лет в школе я постоянно доказывала учителям, что ребенок у меня золото, только вот неусидчивый очень. Винила себя — вырос, мол, в творческой среде, вот и раскован не в меру. А проблема упиралась в то, что, запустив первоначальные знания, мы так и не догнали программу. Заставить Алешку делать уроки первые два-три года было практически невозможно. Выручали хорошая память и сообразительность, но когда начались математика, физика, химия — начались и "двойки".

Особенно тяжело пришлось с русским. Имея богатый словарный запас (у Алешки правильная речь, он не путает ударения, не употребляет слов-сорняков, легко каламбурит) и легко поддерживая разговор даже со взрослыми, он пишет с ужасным количеством ошибок. Не помогли ни наказания, ни тренировки по переписыванию текстов и домашние диктанты, ни занятия с репетиторами.

Преподаватель литературы и русского в 11-м классе объяснила мне, что скорее всего это дисграфия, которая может быть последствием каких-либо психологических травм (уж мне ли не знать — каких!), и что исправить подобную неграмотность можно лишь в начальных классах. Но в начальных классах мой ребенок вызывал стойкую аллергию своим поведением, и легче (а возможно, и приятнее) было ставить ему плохие оценки, чем пытаться помочь освоить грамоту.

С тем и идем по жизни. Когда Алешка писал первое в своей жизни заявление о приеме на работу (дело было в школьные каникулы), я просто ушла из кабинета — пусть сам краснеет! Одно утешает: есть масса профессий, где знание грамматики и орфографии не обязательно. В общем, трагедию из этого факта мы не делаем, пытаясь приспособиться к обстоятельствам (в частности, получить хоть какое-то образование). Но если бы мне кто-то умный объяснил в свое время, что к чему, я сэкономила бы массу времени, средств и сил, а также нервов — как своих, так и чужих.

Вообще-то во всех нормальных странах с приемными родителями работают психологи. Их помощь просто незаменима, особенно в первое время. Хорошо, конечно, что я начиталась книг по психологии, что среди моих друзей есть многодетные мамы и папы и что у меня есть друзья — профессиональные педагоги и психологи. А если человеку не с кем посоветоваться, если его жизненный опыт невелик и если психологией он не увлекался и умных книг не читал? (Забегая вперед, скажу, что огромным шагом стало создание школ подготовки приемных родителей. Теперь кандидаты в родители проходят обязательную подготовку, а семьи, в которых уже есть приемные дети, могут получать консультации и проходить тренинги. Главное, не надо этого бояться и, что еще важнее, не надо закрывать на проблемы глаза. Сами по себе они не решатся.)

Я, например, виню себя в том, что ничего не делала, чтобы справиться с инфантильностью сына. Он очень долго был наивен, в том числе и в суждениях. В шестнадцать он обладал психологией четырнадцатилетнего подростка, в восемнадцать оставался в душе пятнадцатилетним! И как мне было объяснить это той же призывной комиссии? Какие справки собирать, чтобы ему дали отсрочку от армии? Мотив — "до повзросления"?

Ну ладно — это не смертельно, есть даже категория вечных мужчин-детей. Но помощь психолога замещающим родителям нужна и по более серьезным поводам. Меня, например, умиляло, что Алешка всегда приходил после наказания просить прощения. А оказалось, что приемные дети всю жизнь живут с чувством вины в душе. Узнала об этом случайно, когда моя приятельница-психолог принесла почитать перевод отчета об исследованиях американских психотерапевтов. Они сделали вывод, что большинство приемных детей, даже став взрослыми, переживают свою отверженность. "Раз меня оставили, значит, я плохой" — с этим они идут по жизни! Неуверенность в себе, самокопательство, склонность к суицидам — вот чем это оборачивается.

Господи! Да знала бы я раньше, постоянно внушала бы сыну, что он самый хороший! А я? Накажу его, маленького, он проревется, как и все дети, а потом придет, сядет ко мне на колени, прижмется и, заглядывая с мольбой в глаза, начинает просить прощения. Правда, я его всегда успокаивала, начинала целовать, гладить по голове и объяснять, что мама наказала его за один, конкретный поступок, а на самом деле Алеша хороший, он будет слушаться маму...

Наверное, чисто интуитивно я понимала, что Алешке требуется большая, нежели его сверстникам, уверенность в себе, поэтому в детстве у нас была такая игра. Он устраивался у меня на коленях или подкатывался ко мне под бок, я прижимала его к себе и на ушко начинала перечислять все его достоинства. Вспоминала все: Алеша у меня очень веселый, хохотун, певун, очень ласковый, мамин помощник, главный дружок, звонкий петушок, кушает все-все-все, глазки моет каждое утро... Иногда достоинств набиралось не один десяток! И я говорила: "Вот какой у меня замечательный ребенок. Подумаешь, не слушается иногда — это с каждым бывает. А вот такого характера ни у кого нет. Повезло маме с тобой!"

В начальных классах эта игра превратилась в своего рода психологический тренинг. Замордовали Алешку основательно. Во втором классе, придя из школы, он начинал ходить за мной с выражением брошенного щенка на лице и, заглядывая с мольбой в глаза, то и дело спрашивал: "Мамочка, ты меня любишь?". Иногда, когда я сажала его к себе на колени и начинала рассказывать, какой он хороший и как много у него хороших качеств, он перебивал меня: "А в школе сказали, что я идиот", или: "А учительница меня дураком назвала".

Слава Богу, у меня хватило ума перевести его в другую школу — в третьем классе Алешка перестал комплексовать так сильно, и наших домашних "похвалушек" стало достаточно для того, чтобы он начал верить в себя. Но даже позднее, в старших классах, у него случались приступы самобичевания, и тогда я безудержно начинала хвалить его. А присказка: "Что бы я делала без тебя?!" — это сущая правда. И Алешка знает об этом, хоть и язвит: "Что — орать было бы не на кого?"

По поводу "ораний", наказаний и прочих воспитательных мер. Не знаю, правильно ли это с точки зрения психологии и педагогики, но ругать и наказывать Алешку я стала по принципу "как своего". Одна из моих приятельниц как-то сказала: "Вот вырастет он и скажет тебе, что ты наказывала его потому, что он — не родной". На что я ей ответила: "А я ему скажу, что никогда не чувствовала его неродным, потому и наказывала. Всех детей наказывают, чем он хуже?" Это действительно так. Я не хотела, чтобы Алешка вырос избалованным, эгоистичным, не уважающим общепринятые нормы поведения. К тому же у нас в доме не было "жесткой мужской руки", и мне приходилось быть и матерью, и отцом, то есть проявлять не только мягкость, но и твердость.

Воспитание приемного ребенка: зачем нужна помощь психолога?

Что касается крика... Я эмоциональный человек, и громкий разнос — это скорее демонстрация обиды, недовольства, нежели наказание. Алешка это понял довольно рано, и для него гораздо большим наказанием было мое молчание. Когда я молча выходила из комнаты, он тут же чувствовал, что я обиделась, и бежал следом на кухню: "Мусечка, ну не сердись, сейчас все сделаю".

Думаю, что в наказании главное — адекватность. Нормальная мать не схватится за ремень, если ребенок разбил чашку. Если ребенок плохо ест, глупо ставить его в угол — он будет только рад, что его увели из-за стола. Я, например, просто молча снимала Алешку со стула: "Все, иди в комнату", — когда он начинал капризничать и говорить, что он это не будет есть. Не будешь? Не надо, оставайся голодным. Тут же бежал обратно: я передумал, я буду кашу, она вкусная. К слову, Алешка вырос совершенно не привередливым к еде, ест все что дадут, да еще и нахваливает.

Запомнился и другой прием воспитания. Он очень разбрасывал по комнате игрушки, а убирать их не любил — как и все дети, наверное. В каждой семье решают этот вопрос по-разному. Кто-то считает, что легче самому убрать, кто-то ругает ребенка и заставляет прибраться чуть ли не силой. Я поступила проще. Не хочешь — не убирай, я унесу все игрушки в подвал, тогда и заставлять тебя наводить порядок не надо будет. Собрала в коробку и вынесла.

Через день Алешка упросил принести игрушки обратно, после этого какое-то время складывал их на место, а когда снова начался бардак, я молча стала собирать их в коробку. Он вцепился в мою руку и, чуть не плача, стал просить не уносить игрушки: "Я уберу их, мамочка, уберу". Не скажу, что мой ребенок педант и каждая вещь у него имеет свое место, но относительный порядок он поддерживает, время от времени вываливая, например, учебники и тетради из шкафа на пол и начиная наводить чистоту. Делает это сам, без моих напоминаний.

Повторю: возможно, это неверно с точки зрения педагогики, но определенная твердость, даже жесткость в ограничениях на первых порах нужна непременно. Когда я дожидалась своей очереди на получение документов по усыновлению в органе опеки, рядом со мной оказалась супружеская пара, приехавшая оформлять усыновление еще одного малыша. Первый, мальчуган лет четырех, носился тут же по коридорам. Он был шумным и очень подвижным, совсем не слушал, что ему говорит мать, в общем, вел себя как избалованный и непослушный ребенок. Я тогда еще подумала, что его совершенно не воспитывают, вот и растет озорником. Как оказалось, дело не в этом.

Я на собственном опыте убедилась, что ребенок, взятый из дома ребенка не грудным, с уже сложившимся стереотипом поведения, трудно управляем. Он может бояться, но это не будет послушание и уж тем более понимание, что можно, а что нельзя. Его может остановить только страх перед наказанием. В самый первый день, дома, за обедом я протянула руку, чтобы погладить Алешку по голове — за то, что так аккуратно и с аппетитом кушает. А он моментально прикрыл голову руками и сжался. Его не гладили по голове, а били!

Страх жил в нем долго, но мои просьбы и простое слово "нельзя" он упорно игнорировал. Никто ведь не объяснял ему, что, к примеру, залезать на диван в грязной обуви нельзя — дивана в его жизни не было, поэтому он и не понимал, почему я сержусь. Или: почему нельзя бегать по салону трамвая, почему надо сидеть? Он вырывал руку, падал на пол, когда трамвай резко тормозил, я готова была его убить, потому что в детский сад мы приезжали грязными, — но общественный транспорт вошел в его жизнь слишком поздно, и Алешка не сразу понял, как надо себя вести.

А сколько игрушек он переломал, сколько книжек изорвал, прежде чем в его сознании утвердилось такое понятие, как "мое"! Это чужие вещи не жалко портить, свое же обычно берегут. Но у ребенка, знавшего только казенный дом и казенное имущество, бережное отношение к вещам напрочь отсутствовало. Если ты не захватишь игрушку, ее захватит другой. Кто-то другой будет играть и сломает твою любимую машинку. Так что ничего страшного, если ее сломал я — зато успел поиграть.

Он долго не мог поверить, что у него есть собственный дом, своя — только его! — мама. В детском саду, когда я приходила за ним, всем родителям и детям, что находились в тот момент в раздевалке, он с гордостью объяснял: "Моя мама!", "Это моя мама!". А дома подходил, например, к двери и спрашивал: "Это моя дверь?", "Это мой стул?". Его удивляло и радовало, что есть своя тарелка, чашка, тапки. "Мое! Мое!", — мог гордо демонстрировать он гостям ту или иную вещь. Но в промежутке между удивлением и осознанием он успел перепортить кучу всего. Небрежность к вещам, к слову, осталась и по сей день.

Да что там говорить! В три года Алешка не знал массу элементарных вещей! Сначала он называл мамой не только меня, но и моих подруг, воспитательницу в детском саду, даже чужих женщин, сидящих рядом с ним в транспорте. Смысла слова он просто не знал, видимо, полагая, что так надо обращаться ко всем тетям. Он не знал, что такое "пойти в гости". И что такое день рождения, Новый год. Кто такие Дед Мороз или Чебурашка. Вначале он спрашивал, показывая на картофелину: это яблоко? И свеклу тоже считал яблоком. Он смело бросался на проезжую часть, прямо под машины, потому что никогда раньше не видел их, не знал, что это опасно.

К книжкам приучала с большим трудом. Сначала научила смотреть картинки. Потом стала рассказывать, что на них нарисовано. И только спустя почти год он научился слушать чтение.

Он не умел даже целоваться! Его первая ласка была казенной, как и вся жизнь до этого: примерно неделю спустя после того, как он уже жил у меня, Алешка... погладил меня по голове. А первый поцелуй выглядел так: он ткнулся носом в мою щеку, потом еще и еще, но так и не догадался коснуться губами. Зато потом бабушка звала его не иначе, как "лизуля" — оказалось, что он очень ласковый, чуть что — лезет целоваться, любит, когда целуют его. Ту ласку, что недобрал в первые годы жизни, он добирал потом долго-долго.

Был у нас и другой "бзик". Алешке не довелось поездить в колясках, и потому он смотрел на них восторженными глазами и тут же цеплялся за ручки, помогал везти. Мамам я объясняла, что сын без ума от техники, не иначе — вырастет автомобилистом, но понимала, что дело в другом. Пару раз знакомые позволили ему залезть в коляску, но Алешка был уже большим, не помещался, ему было неудобно, и он постепенно охладел, стал относиться к коляскам спокойно. А вот на санках его возили даже классе в третьем, просил бабушку покатать его. Бабушка ворчала, что, мол, жених уже, однако катала.

Кстати, и на коленях сидел, что называется, до упора. Последний раз забрался ко мне на колени классе в восьмом. Сложился, словно перочинный ножик, и все равно не поместился. Я рассмеялась: "Все, Алешка, кончилась лафа". И что? Стоит мне теперь сесть на диван, как ребенок тут как тут, голову на колени и требует: "Гладь меня". Жмурится как кот, только что не мурлычет. Еще любит положить голову ко мне на колени, и чтобы я гладила ему спину. Успокаивающий массаж, объяснила мне подруга-врач. И поглаживание, столь необходимое ему, и сосание пальца — признак внутренней, скрытой тревоги. На подсознательном уровне у него не проходит мысль о том, что его бросили.

Окончание следует.