Содержание:

Известно, что хрестоматийно-комический западный стереотип — будто в России по улицам ходят дикие звери, а люди живут в избах без удобств и круглый год носят шапки-ушанки — не имеет отношения к действительности. А вот в самой развитой стране мира, Соединенных Штатах, есть место, где по сей день среди бела дня в городе можно встретить дикого медведя и где большинство домов одноэтажные и, более того, деревянные. Это место — полноценный и вполне респектабельный, 49-й по счету штат Аляска. Земля, которую 140 лет назад Россия продала американцам за 7 миллионов 200 тысяч долларов.

Путешественник, не имеющий в запасе нескольких месяцев, а лучше лет, обречен на то, чтобы выбирать какой-нибудь один "тематический" и географический "угол" этой самой обширной — полтора миллиона квадратных километров — из составных частей США. Она же, кстати, является одной из самых малонаселенных — около 650 тысяч человек; по статистике — четвертое место от конца. Впрочем, ничего иного нельзя и ожидать от Крайнего Севера. Полярный круг отсекает около трети "земли золотой лихорадки", как неофициально называют этот штат (официальное, записанное в местной конституции его "прозвище" — "Последняя граница"). Львиная доля остального пространства загромождена непроходимыми горами, так что даже простые асфальтированные дороги тут редки. Есть масса мест, куда не ступала нога белого человека. Число же аборигенов, как было невелико до прихода европейцев, так и остается малым: чуть более 100 тысяч.

Мы проложили маршрут по центру южного побережья Аляски по той простой причине, что это и была Аляска в представлении наших соотечественников XVIII-XIX веков. Именно эти места они ассоциировали с понятием "великая земля", взятым из языка алеутов (там оно звучит как "Альешка"). Правда, если быть совсем точным, так они называли две "зоны", территориально удаленные друг от друга, — вторым очагом российской колонизации стал район Новоархангельска, современной Ситки (на так называемом Аляскинском хвосте, узкой полосе на юго-востоке штата, зажатой между морем и Канадой).

Но все же первым и главным ареалом, где прочнее всего закрепились наши соотечественники, оказался именно этот резко очерченный выступ с осколками архипелагов вокруг: Кенайский и Катмайский полуострова, остров Кадьяк, южная часть современного Национального парка Денали.

Собственно, это неудивительно. Против природных условий, диктующих именно такую схему компактного расселения всем, кто желает обживать трудный холодный край, ничего не попишешь.

Удивительно другое: и сегодня на Аляске, где давным-давно резко преобладает англосаксонское население, православная епархия остается самой многочисленной. Согласно социологическим опросам, до 10 процентов населения считают себя "людьми с русскими корнями". Дети 12-13 лет во многих государственных школах изучают (хотя бы один год — обязательно) язык бывшей метрополии, а на кружковых занятиях мастерят кокошники и прочие предметы нашего фольклорного обихода.

Да и не только в православии дело. Здесь чувствуются некие едва уловимые славянские дуновения — одним словом, "русский дух". Я говорю не о славянских топонимах, которые в забавно исковерканном виде встречаются тут на каждом шагу: Ouzenkie, Nikiski, Soldotna... Не о фамилиях "русского корня", которые носят практически все аборигены, — Kvasnikoff' ы, Kotelnikoff'ы и Kompkoff'ы. И не об "умильных" церковных маковках. Речь, повторяю, о неуловимом.

Анкоридж, крупнейший центр Аляски. Население — 275 тысяч человек. Расположен на берегу залива Кука. На заднем плане — Чугачские горы

К содержанию

Местные — народ благочестивый

Положение главной воздушной гавани быстро сделало молодой и амбициозный Анкоридж крупнейшим городом на всем гигантском полуострове. При русских пустынная местность, где он теперь стоит, считалась самой дальней и дикой окраиной епархии: тут часто убивали священников. Теперь в Анкоридже живет 40 процентов всего населения, и вдобавок ему приходится пропускать через себя ежегодно миллион туристов, жаждущих припасть к девственной природе.

Возникнув только во время Первой мировой войны как "сторожевой лагерь" на прокладывавшейся тогда железной дороге Сьюард (главный морской порт в окрестностях) — Фэрбанкс (шахтерский центр, а также "промежуточный склад" на пути к знаменитому золотому Клондайку на реке Юкон), поселение быстро разрослось и разбогатело. Тут стали строить шикарные проспекты и небоскребы, заблестел неон казино и прочих веселых заведений. В марте 1964 года, однако, случилось 9-балльное землетрясение. Удивительно, что в городе погибло "всего" человек десять, но чуть ли не полгорода к утру лежало в руинах.

Жители Анкориджа, похоже, извлекли уроки из этого события. На память о нем они оставили у себя в Аляскинском музее гигантскую стальную балку, извлеченную из-под огромного здания на улице Кордова, — она была согнута, словно плитка пластилина, — а сами перешли к более скромной и осмотрительной архитектуре. С тех пор город, как считают старожилы, выглядит даже обаятельнее, хоть в нем почти нет запоминающихся зданий. Зато есть парки, унылые длинными зимами и уютные кратким летом, обширные поля для частных самолетиков и типичная американская топонимика: проспекты по алфавиту, улицы по номерам. А от былой претенциозности осталась лишь пара названий вроде бульвара Северного сияния... Спозаранку, когда солнце еще не взошло (впрочем, на рубеже календарных весны и лета на Аляске оно практически не заходит), из подземного гаража на одной из улиц, перпендикулярных этому бульвару, выезжает устрашающих размеров черный джип, а ведет его очень высокий худой человек в длиннополой рясе, с серебряно-седой бородой и вытянутым лицом проницательного аскета. Его преосвященство Николай, епископ Ситкинский, Анкориджский и всея Аляски, начинает свой трудовой день.

Немногим раньше в свою забавную малолитражку садится Майна Джэкобс, его личная помощница и директор Русского православного музея в Анкоридже, а кроме того, еще и звонарь, каковому ремеслу обучилась по случаю у нас, в Иркутске. Не знаю, приходилось ли вам слышать о православных звонарях женского пола, лично мне — нет.

Но самым первым по еще спящему городу проехал допотопный агрегат на колесах, больше всего похожий на фруктовый фургон. За рулем его был приземистый молодой человек в такой же черной рясе, как у его преосвященства. Лунно-желтый оттенок лица, странная для европейского глаза жидкая и при этом довольно длинная борода (такой тип растительности на лице вообще-то характерен для монголоидной расы) наводят на единственно возможный вывод: перед нами коренной житель Аляски, представитель одного из нескольких дюжин ее малых народов...

К содержанию

Зарубка 1. О народах и их землях

Согласно современной классификации, сегодня, как и в момент появления европейцев, Аляску населяют четыре главные этнические группы. Алеуты живут на одноименных островах и по южному берегу полуострова — то есть там, где проходит маршрут нашего путешествия. Естественным образом вступив в самый тесный контакт с россиянами с первых дней их появления, это племя подверглось наиболее глубокому православному влиянию и поныне известно особым религиозным рвением. Индейцы-тлинкиты на Аляскинском хвосте, наоборот, прославились враждебностью к колонистам и даже несколько раз нападали на Новоархангельск-Ситку, пытаясь вырезать тамошнее население. Юпики и иные ветви эскимосов населяют самые суровые, западные и северные берега Аляски — однако православные миссионеры "достали" их и там, так что ныне большая их часть приобщена к церкви. Впрочем, живя в такой глуши, они не слишком часто встречаются со священниками. Наконец, владения разных групп атабасков простираются в зоне залива Кука, тоже в поле нашего путешествия. Но их, увы, в наше время осталось немного.

...Николай Сораич, будущий пастырь Аляски, родился 58 лет назад в Монтане, в сербской иммигрантской семье, окончил семинарию в Пенсильвании (потом успел даже защитить диссертацию по теологии в Белграде — еще при Тито), был рукоположен в Калифорнии, служил в Лас-Вегасе и Мэриленде, пока наконец не дослужился до нынешнего высокого сана. Отец Майны Джэкобс был греком из Орегона. Брат Яков Николай (Николай — это фамилия) из "фруктового фургона" — стопроцентный юпик из дальней деревни Кветлук на Западном побережье.

Итак, все трое — нормальные американцы. Тем не менее, почти каждый Божий день они останавливают свои автомобили возле приземистого одноэтажного здания с радикально зелеными стенами и низким крыльцом. Это — Русский православный музей, где с утра до вечера негромко играет отечественная духовная музыка, за маленьким прилавком разливают кофе, чай из самовара и где сегодня в 10.00 нам назначена встреча.

— Да, конечно, вы правы: во всем этом нельзя не увидеть Божьего промысла. Но ведь он присутствует во всех справедливых деяниях, особенно если они кажутся бесперспективными, не так ли? Так получилось и здесь: после покупки Аляски новые власти изо всех сил пытались вытравить из нее православие. И одно время казалось, что они близки к успеху. К середине ХХ века у нас не было ни одного собственного учебного заведения. По всему штату служили только 10 священников. Михайловский собор в Ситке сгорел при случайном пожаре, большинство других церквей грозили развалиться не сегодня, так завтра. А что теперь? — На значительном лице епископа Николая появилось едва заметное торжество: — 43 пастыря. О "белых американцах" я и не говорю — семь или девять моих священников обращены из протестантов. И паства растет. Мне сообщили, что "у нас" уже больше 10 процентов аляскинцев.

Тут епископ улыбнулся, и, ободренный этим, я допустил оплошность. Дело в том, что, объясняя феномен успеха православия на Аляске, многие американские историки указывают: оно, мол, близко по духу базовым языческим традициям. Поэтому туземцам легко оставаться в лоне этой конфессии. Тому приводятся разнообразные примеры: культ предков похож на почитание старцев и местных подвижников, склонность клириков русского обряда к бытовому наставничеству напоминает роль вождя или шамана в деревне... Обо всем этом я спросил преосвященного Николая. К тому сразу вернулась серьезность:

— Не понимаю, что вы имеете в виду. Мы — христиане. Русские миссионеры принесли благую весть на землю язычников. Она изменилась. Церковь — нет. Вы сами скоро убедитесь, что ни с канонической, ни с ритуальной, ни с какой иной точки зрения мои службы и мои верующие ничем не отличаются от тех, каких можно встретить в центре Москвы... Отец Яков! Завтра утром наши гости отправляются в путь по своему плану. Я прошу вас сегодня показать им Эклутну.

Эклутна, однако, убедила нас, скорее, в обратном сказанному Vladyk'ой, как называют епископа духовные чада.

Вырвавшись из сетки улиц и преодолев около 100 километров красивой дороги, обрамленной поэтическими березками, мы нырнули в неброскую просеку и неожиданно оказались перед широким забором из редкого штакетника. Забор был самый обычный — то есть обычный для российской глубинки: краска облупилась, перекладины тут и там отломаны. За ним — церквушка самого скромного вида, чуть поодаль — заброшенная часовенка...

Но если пройти вслед за молчаливым и улыбчивым Яковом за скрипучую калитку, Бог весть зачем запертую на замок, обогнуть оба культовых здания и оказаться на православном туземном кладбище, откроется странное зрелище. Много ли вы знаете христианских могил, где погребальный холмик, что перед крестом, обернут в пуховое одеяло? А миниатюрные, будто сколоченные на школьном уроке труда разноцветные домики вы над могилами видели? И уж точно уникальна такая композиция: за металлической оградой, какие здесь встречаются редко, — видимо, похоронен состоятельный человек — возвышается в человеческий рост деревянный лось в картузе с козырьком. В одном копыте он ловко зажимает какой-то пакетик с бумажками, а другим — слегка подбоченился. В ногах, "как полагается", — крест.

— Что это значит? — спрашиваю у Якова.

— Не знаю. Старая могила, никто не помнит, чья...

— Ну ладно, а одеяла зачем? Кого тут согревать?

— Как кого? — простодушно отвечает коренной житель Аляски. — В земле холодно лежать, вот родственники и согревают.

— А домики?

— О, это знак того, что тут лежит ребенок. Или вождь. Если же домик за крашеной оградкой, то, стало быть, уважаемый чужак. Кто-нибудь из другой деревни, кто сделал много добра жителям Эклутны. У каждого рода — свой цвет домика, на все поколения... Что вы удивляетесь? Местные — народ благочестивый. Они традиций не забывают.

В "живой" деревне с тем же названием Эклутна (при русских миссионерах это был Кник) нам довелось убедиться, что действительно не забывают, хотя и не придают им язычески-сакрального значения, коим "пугал" нас отец Яков: "Могилы-то что, вот в селении каждая семья строит чердачок для духов. Без такого чердачка, как без иконы, — никто и жить в доме не станет..." При въезде в "обитаемую зону" сбежались, тараторя что-то про доллары, дети. Сквозь дыры от ржавчины в разбитых джипах, вросших в землю лет 20 назад, просочились с лаем собаки. За окнами заметались силуэты. И сразу бросились в глаза какие-то деревянные ящики, похожие на большие скворечни и помещенные на очень высоких козлах перед порогами. Но "...не-ет, какие духи, ерунда..." — жизнерадостная, фигурой напоминающая симпатичную тыкву, Лора Чиллиган не отвлекалась от шлифовки аккуратного деревянного бруса. — "Зачем же мастерите, если не для духов?" — "А для красоты. Чтоб приятно было посмотреть приезжему. Правда, к нам никто особенно не заезжает, вот вам спасибо..."

К содержанию

"Восстановление" природы по-англосаксонски

Величественным северным пейзажам, открывающимся с первых минут путешествия на юг по Старому Сьюардскому шоссе, мало найдется равных на этих широтах. Толстые языки снега, видимо, еще с осени застывшие на пути с Кенайских гор к узкому желобу равнины, еще не растаяли, но уже побурели и расплылись, готовясь к своему "последнему часу". Краски с каждым километром делаются ярче, географические названия — живописнее: Извилистые ручьи, реки Касилова и Скилак сменяются Медными полянами, Кварцевыми, Зеркальными, Свежими заводями.

Шоссе поначалу извивается между берегом Анкориджского залива — части гигантского, формой напоминающего хобот залива Кука, — и хребтом, который постепенно сходит на нет, "рассасывается" по мере продвижения на юг. Лес, наоборот, густеет, пропорция льда и свободной воды на поверхности невыносимо голубых ледниковых озер склоняется в сторону последней. На обозримых с дороги берегах то и дело виднеются силуэты бурых гризли и американских черных (они посубтильнее) медведей — и то обстоятельство, что рядом поглазеть на них останавливаются с десяток путешественников, нисколько животных не смущает.

Такая мужественно-идиллическая картина — за вычетом, разумеется, автомобилей и частых блочных строеньиц — судя по многим отчетам-воспоминаниям, наблюдалась на Кенае и в момент прихода европейцев, наблюдается и теперь. Но... не в промежутке между двумя эпохами!

Примерно с того момента, когда газета "Анкоридж Дейли Таймс" 3 января 1959-го напечатала на первой полосе торжествующий заголовок "We Are In!" — "Мы вошли!", имея в виду обретение Аляскинской территорией статуса штата, после двух веков беспощадного истребления местной фауны сюда начал проникать знаменитый англосаксонский метод "восстановления природы". Суть его в том, чтобы создавать своего рода "музеи под открытым небом". Не спасать отдельные популяции и виды и тем более не изолировать их от людей. Создавать для экосистем не тепличные условия, а такие, в которых человек и природа могут безболезненно сосуществовать.

...Отобрав у нас всю российскую мелочь, привратница-кассирша Кенайского консервационного центра, оказавшаяся страстной нумизматкой, впустила нас в дикую Аляску, которая, как и полагается северной земле, более поражает количеством, чем разнообразием. Видов тут, как, собственно, и на всем полуострове, и вправду живет немного: те же лоси с медведями, северные олени (карибу), олени ситкинские чернохвостые, овцебыки, завезенные, как и к нам на остров Врангеля, с Гренландии в ХХ веке... Зато здесь нет никаких особых ограничений для публики. Хочешь — передвигайся между стадами и логовами на автомобиле, хочешь — вылезай, хочешь — хоть в пасть к гризли лезь. Никто тебе не запретит. Конечно, всюду развешаны советы в фирменном корректно-ироническом стиле, вроде: "Медведь, широко расставляющий передние лапы, пытается продемонстрировать свое превосходство. Не пытайтесь копировать его позу, если не чувствуете себя достаточно уверенно в роли доминантного самца". Начеку находятся и служители, которые совсем как полиция везде на Западе, не видны, когда в них отсутствует нужда, но возникают, как чертик из табакерки, когда, по их мнению, что-то идет не так. Стоит, например, Льву Вейсману установить перед лосиной "зоной" какую-то махину из своего фотографического арсенала, как из-за угла уже спешит открытый джип с человеком в смешном вязаном шлеме: "Парни! Вы уж постарайтесь не пугать детенышей. Видите ли, это сироты. Их только на прошлой неделе свезли сюда из разных мест и поселили вместе. Беднягам пришлось много пережить. От стресса они могут умереть..."

В самом деле, как это ни забавно, основной источник пополнения кенайских популяций — это, как говорят на Аляске, "усыновление" (тут вообще все и вся предлагают "усыновить", даже автодороги — в смысле вложить в них деньги). Детенышей и взрослых зверей то и дело находят по всей территории штата в "затруднительных обстоятельствах" и после краткой реабилитации свозят сюда. Так, одного медвежонка обнаружили прямо на ступенях здания конгресса штата Аляска в столице, Джуно... В сущности же, заезжать внутрь центра туристам стоит только для гарантированного наблюдения за разными видами в сжатый отрезок времени, а так — на всем Кенайском полуострове им открываются те же картины совершенно бесплатно...

Продолжение
Алексей Анастасьев
Статья предоставлена журналом "Вокруг света", №10 (2805) Октябрь 2007
Вокруг света