Содержание:

Еще раз спасибо всем, прочитавшим мой рассказ. Это последняя часть. Почему-то довольно грустная.

К содержанию

Счастлива до потери сознания

Переезд из родблока в послеродовое мне показался переходом в другую жизнь. Да так оно и было, наверное.

В палате меня перекинули с каталки на кровать - о, блаженство! свежие простыни! - и пообещали минут через тридцать привезти сына. Ему предстояло пройти еще одну обработку, Бог знает, какую по счету за его коротенькую жизнь.

Почти сразу же в палату доставили соседку - Любу, которой я обрадовалась, как родной. Мы продолжили наш родблоковский треп, каждые пять минут вскидываясь: ну когда же, когда нам привезут наших сыновей? (У Любы тоже родился мальчик, Иван). Наконец, в коридоре что-то застучало, открылась дверь и в палату вошла маленькая седая санитарка, которая везла два кувеза. Волосы санитарки были похожи на пушистый нимб, вся она показалась мне какой-то светлой и сияющей, к тому же, она привезла Федора, так что я тут же прозвала ее Седовласым Ангелом.

- Так, девочки, - суровым, совсем не ангельским голосом сказал Ангел. - Я вас должна ознакомить с правилами нашего отделения. У нас тут все строго. В десять - обход детского врача. В одиннадцать - ваш врач. К приходу детского врача вы должны раздеть ребеночка, умыть-помыть и надеть косыночку.
- На ребенка? - прошелестела Люба.
- На себя, - строго посмотрел на нее Седовласый Ангел.
- А зачем?
- Так положено, - сбить Ангела с толку было невозможно. А темп ее речи все ускорялся и ускорялся. - Дальше. Пеленки, и ваши, и детские, рубашки, халаты - все выдаем мы. В двенадцать часов ходит тележка. Грязное детское складываете в черный пакет под умывальником, относите сами в тот конец коридора. Грязное свое - в белый пакет, тоже относите сами. Мусор складываете в любой пакет, который сами найдете, выбрасываете в мусоропровод на лестничной площадке. На тумбочке ничего не должно лежать, только мыло, расческа, подгузники. Уход за пеленальным столиком следующий: вот кастрюлька с тряпочкой... тут я перестала понимать, о чем она говорит.
Заснуть прямо при ней мне показалось неприличным, я просто задремала с открытыми глазами. При это почему-то - видимо, ради вежливости - кивала в тех местах речи Ангела, которые мне казались наиболее важными. Да, кварцевание... да, таблетки на посту... да...
- Умеете?! - я вздрогнула и проснулась.
- Пеленать, я спрашиваю, умеете?
- Нет, - хором ответили мы с Любой.
- Чему вас только учат, - Ангел сокрушенно покачал головой. - Смотрите.

Демонстрационным объектом был Федька. Он-то плевать хотел, что его распеленывают и перепеленывают - продолжал спать с выражением величайшего и презрительнейшего спокойствия на лице. А я, понятное дело, вообще не смотрела за тем, как и куда нужно подсовывать край пеленки. Я смотрела на моего Федора и решала, на кого он похож, будут ли у него веснушки, как у меня, и в какой университет он пойдет после школы.

- Ну все, девочки, - Ангел положил маленькое тугое полешко - моего сына - в кувез. - Я все вам рассказала и теперь пойду. А вы на живот - и спать.
- А они: если они начнут плакать?
- Не обращайте внимания! - Ангел беспечно махнул ручкой и удалился.

И почти в ту же минуту Федька и Ванька начали плакать. Нет, даже не плакать. А вопить и орать. Я еще успела отметить, что у них совсем разные плачи. Федька вступал так: "Ляаа - хрю! Ляааа - хрю!", - Ванька подхватывал: "Уляляй! Уляляй!" Память милосердна - я не помню ту ночь. Знаю точно, что мы вставали к детям, брали их на руки и, наверное, даже ходили с ними по палате. Да, наверное, иначе откуда бы взялись лужи крови на полу? Но деталей не помню. Вообще. Утром я оказалась в душе - видимо, настолько сильно хотелось наконец-то помыться. И вот это я помню. Стою, значит, под душем, хорошо мне: но тут вдруг понимаю, что сейчас потеряю сознание. В ушах звон, в глазах зелень, голова пустая, одна только мысль стучит: упаду и ударюсь виском о бортик... какая глупая смерть... Сознание я действительно потеряла, но не упала, а тихонько сползла по стенке вниз. Очнулась, потрясла головой... Господи, жива! Жива! Потом, в палате, было то же самое. Я вставала - и приходила в себя в очередном нелепом положении: то почти лежа на пеленальном столике, то обняв дверной косяк. Люба чувствовала себя получше, и не дала мне пропасть: силком уложила в кровать, сходила за врачом, принесла сладкого чаю, еще что-то... это я тоже плохо помню.

Пришла какая-то медсестра, позвала еще врача, а та только посмотрела на меня - и сразу отчеканила: "У этой - забираем!" И Федьку от меня увезли. Но я по этому поводу вообще ничего не почувствовала и не подумала, сразу вырубилась. Где-то в полдник, часа в четыре я проснулась, встала, постояла: держусь? Держусь... И пошла в детскую за Федькой. Не пошла, конечно, а поковыляла, но зато очень решительно. "Дайте, - говорю, - мне моего сына. Я уже хорошо себя чувствую". Детская сестра посмотрела на меня недоверчиво, но пообещала привезти его через полчаса. Эти полчаса я готовилась к встрече. Зубы почистила, причесалась. А его все нет и нет. Я в коридор вышла, встречать. Наконец вижу - везут кувез с моим Федором. У меня аж руки-ноги задрожали. "Ну, здравствуй! - говорю. - Здорово, Федька". А он спит, ручонки раскинул, голову повернул набок - и сопит. Пухлик мой. Хрюченька мой. Федяшка.

К содержанию

Почему мы не улыбались

"У нас все строго", - сказал Ангел ночью. И это было стопроцентной правдой. Весь медперсонал послеродового был очень суров с неумелыми мамами. На все вопросы/плачи/страхи/сомнения существовал один ответ: "А беременеть не боялась/знала, как/умела и т.п.?"

А вопросов и страхов у меня было ой как много. Федор - это первый ребенок в моей жизни. Мало того, что он в принципе первый у меня и моего мужа, так это еще и первый маленький ребенок, с которым я имею дело. Ни братьев-сестер, ни племянников-племянниц, ни грудных детишек друзей и подруг у меня никогда не было.

И потому пять дней в послеродовом отделении стали для меня Великой Школой Жизни. Пусть я не научилась всему на свете, но зато перестала бояться всего на свете, это уж точно. Всякие глупые страхи (как его взять? все такое маленькое, голова болтается: мамочки!) напрочь исчезают после того, как ты в первый раз вымоешь ребенку попу под краном в раковине. Раковина засорена (пустяки!), напор и температура воды в кране меняются каждые пять секунд (мелочи!), меконий смывается плохо (ну и что?), а ты сама еле стоишь на ногах, потому как родила меньше суток назад (вообще ерунда). Тебе что-то не нравится? А беременеть нравилось? Еще лежа в дородовом, на всяких процедурах и исследованиях я часто сталкивалась с родившими. И каждый раз удивлялась: ну и дела! родили ведь, радость такая - а ходят, как распоследние инвалиды! в три погибели согнутся, ноги еле передвигают, за живот держатся, лица мрачные... Вот когда я рожу, то буду ходить прямо, бодро и с улыбкой на лице. Когда я с Любой в первый раз вышла в столовую, стало ясно - "прямо" и "бодро" сразу исключаются. Я попыталась соорудить улыбку на лице, но Люба, покосившись, сказала: "Знаешь, не надо: без улыбки как-то лучше".

В столовой я доковыляла до окна подавальщицы и поздоровалась.

- Здравствуйте-здравствуйте! Новенькая? Кесарочка? - спросила подавальщица, наливая суп.
- Нет, - наученная недельным опытом лежания в роддоме, я назвала свою фамилию и номер палаты.
- Это все хорошо, но ты кесарочка?
- Кто?
- Ну, после кесарева? - досадуя на мою тупость, объяснила подавальщица.
- Нет...

В другое время я бы наверняка посмеялась над этим диалогом, но в послеродовом отделении чувство юмора у меня совершенно атрофировалось.

- Есть лежачие больные, а мы стоячие больные, - вздохнула Люба, пристраиваясь у подоконника.
- Да уж: Слушай, а нам макароны можно? И капусту?
- Не знаю. Я на всякий случай есть не буду. Опасаюсь.
- Как беременеть - так они не опасаются, - в пространство сказала подавальщица, протиравшая столы. - А как родят - так все принцессы.

В тот вечер Люба расплакалась. Все повторяла: "Мне хочется, чтобы меня любили и жалели...".

К содержанию

Чего я не могу понять

Наверняка всему было рациональное объяснение. Но было оно где-то далеко: очень далеко от меня. Ну, вот самое простое: почему можно было передавать детские носочки, но нельзя - рукавички? После того, как Федька поцарапал себе нос, я надела ему на руки вторую пару носков, так он и лежал: на ногах зеленые носочки, на руках красные. Не проблема, конечно, но почему? Или вот еще: почему нельзя швы обрабатывать в палатах? Ну, обошла бы эта тетечка с банкой марганцовки всех - ведь в три раза быстрее получилось бы! Но нет. Раздается истошный вопль "Обработка швов!" и почти все население послеродового выползает в коридор. Идут, бедолаги, за стенку держатся, в руках - пеленка... торопятся, сердешные, успеть бы в начало очереди. Покинутые дети, естественно, орут. Стоишь, пытаешься угадать: мой плачет? - не мой? Шов тянет. Эх, весело.

Н-да... Много всякого. Журналы в передачах принимали только новенькие, причем еще в полиэтиленовой упаковке. Подруга мне "9 месяцев" полчаса в пищевую пленку заворачивала. Со скрипом, но разрешили. И это я понимаю - вдруг на журнале микробы всякие зловредные, что им делать в послеродовом отделении? Но встречное недоумение: почему, в таком случае, пол в палате у нас мыли через день, да и то не весь? Под кроватями почему-то не мыли: А стоило бы, между прочим. И еще, и еще, и еще...

Муж тут насмешил. "Почему, - говорит, - в туалетах послеродового отделения нет такой важной и нужной вещи, как биде? Ведь гигиена: она очень важна...". Возмущается - и недоумевает, отчего это я саркастически смеюсь. Ха! Биде ему подавай! Но действительно, почему нет биде?..

К содержанию

Борьба за молоко

"Мы поддерживаем грудное вскармливание, - сказал Седовласый Ангел в ту ночь, когда я поступила в послеродовое. - Вон там, на стене, памятка - десять пунктов по грудному вскармливанию". На вторую ночь у нас с Федькой случилось взаимное непонимание. Он хотел есть, а есть было еще нечего, я хотела спать, а он все плакал. Я все прикладывала и прикладывала его к груди, он разевал рот, захватывал сосок, но через секунду просто выплевывал его, отворачивался и принимался плакать еще громче.

Летом солнце встает рано, в пять утра уже было вполне светло. С Федькой на руках я подошла к той самой памятке. Может, там по пунктам расписано, что мне делать? "...проводить разъяснительную работу... объяснять преимущества грудного вскармливания: практиковать совместное пребывание... рекомендовать матерям посещать группы по поддержке грудного вскармливания...".

- Ничего там нет. - Люба, оказывается, вовсе не спала. - Я вчера уже смотрела. Как ты думаешь, может, нам прямо сейчас отправиться искать эту группу поддержки?
Для начала мы решили заручиться поддержкой медперсонала. В десять часов в палату вошла детская медсестра, она катила столик со всякими скальпелями и марганцовками - Федьке и Ване должны были удалять остатки пуповины.
- Извините, пожалуйста! А вот молоко... - робко начала я.
- Нету?
- Нету...
- И не будет! - не глядя на меня, сурово сказала медсестра. - Ты погляди, что ты ешь?
- Что? - мы вместе посмотрели на мою тумбочку.
- Миндаль! Это же яд! - фыркнула она.
- А яблочный сок? Зеленые яблоки?
- Нельзя.
- А... а кефир?
- Такой жирности - нельзя.
- А какой - можно? Что вообще можно?
- Врач все скажет. Что вы меня спрашиваете? Врач вам на что? - с этими словами она ушла мыть руки.

Врач весело сказала: "Все будет, все будет. Не все сразу. Вы думаете, это так просто? Это беременеть просто было". Родственники - вернее, родственницы - тоже ничем помочь не могли. Мама по телефону зачем-то начала рассказывать, что у меня в младенчестве был строгий режим, кормление шесть раз в день по часам и т.п. ("И ничего, нормально выросла!" - беспроигрышный аргумент старшего поколения). Пришедшая навестить свекровь кричала под окном: "Сцеживайся! Слышишь меня? До последней капли сцеживайся!!!"

- Мне бы первую где-нибудь найти, - пробурчала я, стараясь не заплакать. Плакать вообще хотелось очень часто.

Но борьбу за молоко мы с Федькой продолжили. Боролись до трудовых мозолей - у него пара пузыречков появилась на губе, а у меня понятно где. После обеда мы вконец обессилели и уснули. А проснувшись, я поняла, что молоко пришло. Приятная тяжесть в груди, мокрые пятна на рубашке и блаженный покой на душе.

С этого момента я ходила и постоянно трогала себя за грудь: там? Там... А Федьку Люба прозвала водокачкой, потому что во время еды он хлюпал, сопел и скрипел как самая настоящая водокачка.

К содержанию

Удовольствие за 300 рублей

На третий вечер ко мне подошла дежурная медсестра и тихо спросила:
- Хочешь, чтобы муж навестил?
- Конечно! - обрадовалась я.
- А соседка - хочет?
- Да наверняка.
- Хорошо, - кивнула медсестра. - Устроим. Скажете им, чтобы к восьми подъезжали. Как придут, пусть позвонят вам. Вы дадите знать мне, я спущусь и приведу. Договорились?
- Да! Спасибо вам огромное!
- О вас ведь думаю, девочки, - добрым голосом сказала медсестра. - Этим-то, коммерческим, в любое время посетителей можно: А вы, бедненькие, все одни и одни.
- Спасибо вам, спасибо.
- Ну что ты, - улыбнулась медсестра. Потом она еще раз проинструктировала меня, что и как нам делать, а на прощание бросила, - Все удовольствие - триста рублей.

В назначенный час наши мужья появились, в палате тут же стало ужасно тесно. К тому же, Любин муж оказался ну очень крупным. Мне он понравился - он все время целовал Любу в висок, явно стеснялся своего наплыва чувств, но справиться с этим не мог и снова целовал. А еще он принес Любе большую шоколадку. ("Хорошо, что не пиво, - прокомментировала Люба потом. - Он бы мог, это его любимая еда"). А мой дотошный супруг потребовал распеленать Федьку, внимательно осмотрел интересующие его части тела и только тогда успокоился.

Пока мужья были у нас в гостях, и Федька, и Ванька вели себя тише воды, ниже травы.

- Что ты на него наговариваешь? - недоуменно сказал Любин муж. - Нормальный пацан, тихий такой.
- Точно-точно, - поддержал его мой супруг.

Потом в палату заглянула наша благодетельница медсестра и увела счастливых отцов. И через пару минут "нормальные и тихие пацаны" заорали.

- Они сейчас идут и говорят друг другу, что все бабы - дуры, - Люба усиленно укачивала Ваньку. - А я тебе скажу, что все это лишний раз доказывает: все мужики - сволочи.

В первый раз в жизни я была готова с этим согласиться.

К содержанию

Домой!

На пятый день нас послали на УЗИ. От него я не ждала ничего плохого - так, ради галочки. Но мне сказали что-то о плохо сократившейся матке и о том, что мне придется провести в роддоме еще пару дней. Я почти сразу начала всхлипывать. "Не реви, - велел врач. - До чего же вы все нервные, а? Сейчас пойдешь на первый этаж, там сделают еще одно УЗИ. Может, я и ошибаюсь. Не реви, кому говорю!"

На первом этаже пришлось немного подождать. Я ходила туда-сюда, пыталась успокоиться и вырабатывала план действий. Он был такой: если меня решат оставить в роддоме еще на несколько дней, я закачу истерику, зарыдаю, полезу на стенку, разобью что-нибудь: зачем им тут такая нервная особа?.. мне скажут - мол, черт с тобой и твоей маткой, вали домой. А дома - дома все будет хорошо.

На скамеечке перед кабинетом сидела еще одна девушка. Месяце так на восьмом. И смотрела на меня. Я очень хорошо понимала ее взгляд, сама совсем недавно так глядела на уже родивших. Но в тот момент хотелось сказать: "Завидуешь? Зря. Я несчастный человек. У меня куча швов, у меня матка не сокращается, я дряхлая и больная, и меня не хотят отпускать домой... домоооой... ой-ой-ой...". Чтобы не разрыдаться в голос, я отвернулась к окну.

- Что они там напридумывали? - хмыкнул флегматичный УЗИст. - Все нормально. Сегодня домой поедешь.

Если бы я могла, то подпрыгнула бы до потолка. Но я ограничилась тем, что раз двадцать с чувством сказала "Спасибо!" Домой!!! Мы с Любой позвонили мужьям и начали собирать вещи. Потом еще были всякие хлопоты: мы заполняли какие-то анкеты, нам вручали подарки от правительства города, выписывали корешки обменных карт. А еще нам снимали швы. Этой процедуры я боялась дико, но в преддверии выписки мне море было по колено. К тому же, все оказалось не так страшно.

Сняв швы, наша врач стала нас инструктировать: не садиться столько-то, сексом не заниматься столько-то. "Я вас умоляю, - это она сказала, очень строго посмотрев на меня, - Никакой половой жизни в течение шести недель! Понятно? Потерпите!" Вот я все думаю: неужели у меня на лице было написано огромное желание заняться сексом, не дожидаясь окончания положенного срока? ("Какая половая жизнь? Что это такое?" - сказала Люба после этого инструктажа).

Сначала пришли за Любой. Оставшись одна, я принялась мерить палату шагами - от окна к двери и обратно. Все вещи были собраны, Федька крепко спал в своем кувезе. Почему-то мне было неуютно и страшно: я так хотела домой, а приеду туда - и что? Как теперь жить, когда все так изменилось? Я не могу, я не справлюсь, я не готова, я не...

- Ну что, пойдем? Готова? - взялась за кувез вошедшая в палату санитарка.

И мы пошли.

Ну, вот и весь рассказ. Федьке сейчас уже пять месяцев, он развеселый парень. Любит купаться, валяться на полу и грызть все подряд. Не любит громкую музыку и езду в автокресле. А ездить нам приходится довольно часто. Иногда мы проезжаем мимо того самого роддома. Каждый раз муж говорит: "А вот и наш роддом! Федя, вот тут ты родился (дальше следует история о том, как папа проник в родблок, поцеловал Федьку в нос и т.п.). А ты хотела бы еще раз там оказаться?" - это уже ко мне. "А что? Я не против. И очень даже, очень даже..." - обычно отвечаю я.

Nisana, nisana@yandex.ru.