Содержание:

Спасибо всем, кто прочитал первую часть моего рассказа. Правда, боюсь, что вторая будет не такой веселой - просто в силу особенностей описываемых в ней событий.

К содержанию

"Пора, мой друг, пора..."

С утра я вырядилась в черные брюки и черную футболку.

- По какому поводу траур? - деловито осведомилась наша лечащая.
- Это не траур. Это чтобы стройнее казаться, - мрачно ответила я.
- Шутишь - это хорошо, - одобрила лечащая, успокаивающе погладила меня по голове и ушла.

Я осталась лежать на кровати. Мрачное настроение усугубляло и то, что часов в пять утра в родблок ушла Наташка, а за ней и Екатерина. Нет, я, конечно, радовалась за них, но душу точила черная зависть. По роддомовской традиции уходившие рожать подергали матрасы тех, кто рожать все никак не собирался. Когда Екатерина схватилась за Ленкин матрас, та испуганно взвилась:
- Катя! Не надо! Я хочу послезавтра родить, не дергай!
Психоз прогрессировал.

После обхода Ленка начала планировать:
- Вот сейчас укол сделают, а потом мы пойдем гулять. Мы пойдем гулять в парк, купим мороженого, будем его есть и говорить маленьким, что жизнь прекрасна. Правда?
- Правда, - сквозь зубы согласилась я. Ленкин умиротворенный тон действовал на нервы. Но перспектива прогулки с мороженым все-таки радовала. Я уже даже решила, что куплю шоколадный "Экстрим", но тут...
- Надоели вы мне! - воскликнула лечащая, снова входя в палату. - С понедельника у меня отпуск - не могу же я уйти, если вы не родите? Не могу, правильно. Совесть не позволит. Так что давайте, красавицы, айда на кресло! Если какое-никакое раскрытие есть - под капельницу и в родблок. Лады?
- Нет!!! - завопили мы с Ленкой.
- Я хочу Льва!
- А я "Экстрим"...
- Совсем девки чокнулись, - удовлетворенно констатировала лечащая. - На кресло!

И все завертелось. Сосредоточенно терзая мои внутренности, лечащая интимно шепнула: "Ну, на палец есть. У подруги твоей тоже, но я думаю, что ты родишь сегодня, а она нет". Я застыла на вершине моего персонального пика Коммунизма и впервые в жизни захотела так и остаться на нем.

Потом нас с Ленкой уложили на кровати, предупредили, что капельница - дело долгое, привезли... установили... вкололи... Потек энзопрост. Потекли минуты.

К содержанию

Да здравствует халатность медсестер!

- Черт возьми, - злобно и плаксиво сказала я.
- Что, схватки? - отозвалась со своей кровати невидимая Ленка.
- Как бы не так! В туалет хочу. Дико.
- Сейчас сестричку позову, - подхватилась Жанна, - она судно принесет.
- Какое... в баню... судно! Я так пойду!
- Так нельзя, - наставительно сказала Ленка.
- А может быть, можно, - возразила Жанна. - Когда на твоей кровати Эля лежала, она ходила с капельницей в туалет.
- Но ей потом плохо было, сама же рассказывала.
- Так может, не от этого.
- А кто знает?
- Слушайте! - взвилась я. - Пока вы тут... блин... спорите!
- Бегу-бегу, - пропела Жанна, причесалась, посмотрелась в зеркало и вышла из палаты.

Сестра тоже предлагала судно, но я была непреклонна. Поэтому меня повели в туалет. Выглядело это так: с вытянутой рукой шла я, а за мной шла сестра и катила капельницу. "Как начнешь, скажи, - напутствовала меня она. - Я побыстрее тогда лекарство пущу, так положено". Моему блаженству положил конец испуганный голос в коридоре: "Где она? Где моя жена?"
- Я тут, - обреченно ответила я. - В туалете. Как ты здесь оказался?
- Позвонил твоему лечащему врачу, - добросовестно начал докладывать невидимый супруг, - а она сказала, что планирует твои роды на сегодня. Я испугался. А она говорит - если можете, так приезжайте. Я и приехал. На входе там... м-м-м... ну, договорился. И вот я здесь! - радостно завершил он. Потом, судя по звукам, он начал отбирать капельницу у сестры. - Давайте, я подержу. А вы идите. Идите-идите, у вас же дел полно. Да я умею с капельницами обращаться! Нас в университете учили.
- Ишь ты, какой ученый! - хмыкнула сестра. - Точно сможешь? Доведешь ее до койки.
- Точно! Идите-идите.
- Ну, смотри, - и она удалилась.
Как выяснилось после, не уменьшив поток в капельнице.

Я вышла из туалета, смущенно чмокнула мужа в щеку, и мы проследовали к моей кровати. По пути мой галантный супруг знакомился с соседками, справлялся об их самочувствии, извинялся за беспокойства, причиненные его визитом и т.п.

Когда я улеглась, муж начал рассказывать о том, сколько чудных маленьких одежек он накупил на ярмарке. А мне почему-то становилось хуже. Сначала стало трудно дышать. Потом в глазах стали плавать черные с синим круги. Потом появился звон в ушах. Потом, под звук родного голоса ("Смешной такой комбинезон, представляешь, с карманом на заду!") я куда-то уплыла... и выплыла от причитаний сестры. Она вкалывала мне капельницу в другую руку - уплывая, я дернулась, и иголка проткнула вену насквозь, - и агрессивно оправдывалась.

- Ты как? Как себя чувствуешь? - муж боялся меня тормошить и потому дергал за ухо.
Я прислушалась к своим ощущениям и с чувством сказала сестре:
- Спасибо вам! У меня схватки!

К содержанию

Отступления и впечатления

- Засекай!.. Все!.. Ну что?
- По дддвадцать секундддд... Через ссссемь минут... - муж тупо смотрел на часы с секундной стрелкой.
- Пора звонить в родблок, - вздохнула Жанна и пошла к сестре на пост.

Пока ждали врача из родблока, меня сняли с капельницы и мы с мужем отправились гулять по коридору. Минут через десять к нам присоединилась Ленка. Она была спокойна, капельница на нее не подействовала вообще.

Когда схватки пошли чаще, я вырвалась вперед. Теперь я почти бегала по коридору, смотрела в пол, громко топала и пыхтела, когда боль усиливалась, а муж и Ленка трусили за мной. Иногда мой подкованный супруг вспоминал о множестве прочитанных книг и журналов, догонял меня и пытался то нежно взять меня за руку, то начать массировать мою поясницу. Я ожесточенно отталкивала его и цедила сквозь зубы: "Отстань, ради Бога". Отвлекусь. На курсах для беременных, которые я посещала, у меня почти выработался комплекс под названием "Я Совковая Женщина, Которая Не Хочет Рожать Вместе С Мужем". Чуть ли не на каждом занятии наша инструкторша рассказывала о громадном удовольствии родов в присутствии мужа, потом вздыхала, говорила: "К сожалению, не все это понимают", - и нежно глядела в мою сторону. Мои беременные сокурсницы сокрушенно кивали головами и тоже глядели в мою сторону. Я злилась, произносила про себя объяснительные речи, но вслух, по причине природной застенчивости, ничего сказать не могла. А речи были примерно такие: "Да! Да, я хочу рожать в роддоме и без мужа! И не потому, что я считаю роды некрасивым процессом. И не потому, что я боюсь непредсказуемых реакций своего мужа. И я не думаю, что, увидев меня рожающей, он охладеет ко мне. Я просто хочу рожать без мужа. Понимаете? Я, я хочу так! Я знаю себя. Когда мне предстоит тяжелая работа, меня отвлекают и раздражают успокаивающие слова. Вообще всякие слова. И всякие, пусть и близкие люди. Когда мне предстоит тяжелая работа, только один человек мне нужен рядом - тот, с которым мы вместе выполним эту работу. И в ситуации родов этим человеком для меня станет акушерка. Все. Понимаете?" Все эти "речи про себя" оказались абсолютной правдой. Я ни разу не пожалела о том, что решила рожать без мужа.

Еще раз отвлекусь. Когда я училась классе в седьмом, мама рассказала мне, что роды у нее принимал врач-мужчина. Я, стыдливая девочка, ужаснулась, как же так?! Мама невозмутимо заметила: "Да, мужчина... и если бы их там было десять... и если бы это были не врачи, а солдаты, целая рота - я тебя уверяю, мне было бы так же все равно". Тогда я, естественно, не поверила. А теперь... да, целая рота солдат, а можно и две - плевать! Хоть все мужчины на свете! Но только не один. Только не мой муж. Так вот. Я топала, огрызалась, мой кроткий супруг покорно отставал, они с Ленкой понимающе переглядывались, о чем-то перешептывались... Все это прервал приход врача. Уже не помню, как на этот раз я залезла на ПК. Как-то, видимо, залезла, потому что следующая картинка очень четко отпечаталась у меня в памяти: фоном - окно и яркое предзакатное солнце за ним, на этом фоне чернеют латинской буквой V мои задранные ноги, милая женщина-врач поднимает голову от святая святых моего тела и радостно говорит:
- Рожаешь, девочка!

Это, кстати, мое первое яркое зрительное впечатление от родов. Всего их было три. И все они сомнительны в плане эстетическом. Но что поделать - правда жизни.

Дальше... Ну, что было дальше? Естественно, клизма. В маленькой комнатке, которая, естественно, находится далеко-далеко от палаты и туалета. Еще? Туповатый станок для бритья. Безразмерная рубашка. Муж торопливо собирает вещи в пакеты, пакеты почему-то рвутся. Что-то говорят Жанна и Марина. Вот уже с лязгом открываются двери лифта... Я в который раз оттолкнула руку мужа, повернулась к Ленке и сказала громко и сурово: "Жду тебя там! Сегодня же!" - и вошла в лифт.

К содержанию

20.30 - 22.05. Я

Я вошла в четвертый бокс родблока, когда часы над его дверью показывали ровно 20.30.

Вообще, самое странное в боксе - это именно эти часы. Большие, белые, с черными цифрами и крупными стрелками. Наверное, чтобы видеть время точно и не ошибиться. Но что-то с этими часами не так. Врут они, грубо говоря.

...Можно сколько угодно спорить, больно рожать или не больно, но все-таки больно, да? И боль эта новая, незнакомая, твое тело этой боли раньше не знало. Вот она началась и все усиливается, усиливается. Ты старательно дышишь, ты думаешь о том, что малышу в это время труднее, ты пытаешься говорить с ним, ты молишься, ты кричишь... Выше, выше, выше - это вершина! больше не могу! - плавный спуск и тишина. Можно отдохнуть. Ты прожила если не вечность, то огромный ее отрезок. А большие белые часы над дверью бокса утверждают, что прошла минута. Ну не вранье ли?.. Врач сказала: "Ну, настроимся на долгую работу". Я улеглась на кушетку и стала настраиваться. На боку было легче всего. Слова про "долгую работу" как-то не вдохновляли, но утешал девиз дородового отделения - "беременной не останешься". В соседнем боксе кто-то протяжно и тоненько стонал. Почувствовав приближающуюся схватку, я тоже приготовилась стонать - или мычать, или петь, как учили на курсах - но вместо этого завопила басом.

- Ты что? - вбежала в бокс акушерка.
- Он! Он! Там! - вопила я.
- Надежда Павловна! У нее потуги начались!
И акушерка, и врач выглядели удивленными. Я же чувствовала идиотское удовлетворение... ха! вы думали что я так? а я не так, я этааааАААААк! Мамаааа! А потом я стала болванчиком. Болванчик послушно делал все, что говорила ему акушерка: ложился, поворачивался, держал ногу за коленку, вставал, садился на корточки, хватался за какие-то стойки руками, снова ложился. И старался не смотреть на часы - они показывали что-то совершенно неправильное. В какой-то момент акушерка деловито кивнула:
- Ага. Головка...
- Прорезывается? - пропыхтела я.
- Нет. Сначала она...
- Врезывается! Я знаю, сначала врезывается!
- Ну, как наши дела? - в бокс заглянула врач.
- Она отличница! - акушерка погладила меня по ноге. - Ведет себя хорошо, все понимает, все знает, даже "врезывается-прорезывается" знает.
- Я на курсы ходила! - все с тем же идиотским удовлетворением отрапортовала я.
- Да? На какие? - заинтересовалась врач.
Я назвала свои курсы.
- Ну вот! Опять они! - пожаловалась акушерке врач. - Каждая третья с этих курсов. Баянисты! Я говорю, баянисты там сидят, а не специалисты!

Я хотела спросить, почему она называет преподавателей моих курсов баянистами, но тут мне снова стало не до вопросов. В следующий момент затишья я вдруг увидела, что за окном почти стемнело и уже зажегся уличный фонарь.

А еще через какое-то время я оказалась на кресле. На моем неудобном, ненавистном, неизбежном, вожделенном Пике Коммунизма.

- Вдохнула! Задержала! Тужься! Тужься! Еще раз тужься! Молодец! Отличница! Тааак... Еще! Вдохнула! Вниз! Тужься! Голову к груди! Молодец! Молодец! Молодец!

И тут я увидела, как мой огромный тугой живот вдруг опал, стал маленьким и морщинистым, с очень глубоким темно-коричневым пупком. Это, кстати, мое второе яркое зрительное впечатление от родов. Он опал, а там уже держали кого-то маленького, красного и мокрого...

- Молодец! Отличница! - похвалила меня врач. - Зинуша, запиши время родов.
- Сколько там, Надежда Павловна?
- Двадцать два ноль пять.

Я медленно повернула голову влево, посмотрела на часы. Крупные стрелки стояли ровно на 22.05. Я потрясла головой. Все точно. 22.05. Полтора часа?!?! Полтора часа... Так что это не подлежит никакому сомнению - часы в боксах родблока врут.

- Богатырь какой! - одобрительно сказала акушерка. - Сейчас узнаем, сколько весит. Что до родов-то говорили?
- Четыре-четыре двести, - я мельком подумала, что если он будет весить меньше четырех, то зачем же я тогда ложилась в роддом раньше, зачем торчала тут неделю, зачем? Да если он будет весить меньше четырех, я себя уважать перестану!
- Четыре сто, пятьдесят четыре сантиметра. Смотри, мамаша!

Тут настало время моего третьего яркого зрительного впечатления. Вообще, должна сказать, что я очень рада за женщин, которым сразу после родов прикладывают очаровательного малыша к груди. А уж если очаровательный малыш открывает огромные бездонные глазки и тянется розовыми губками к соску - так вообще. Но у меня все было не так. Мне сказали: "Смотри, мамаша!" - и поднесли почти к самому лицу попу ребенка. На явные доказательства того, что у меня родился сын, я как-то не обратила внимания, но зато на всю жизнь останется другое - маленькая красная Федькина попка, уже довольно грязная от начавшего выделяться мекония. Различных деталей (безусловно - существенных), вроде рождения плаценты - я не помню. Ну да что уж там говорить, если я до сих пор не знаю, когда у меня отошли воды.

Федьку обработали, как полагается, завернули в пеленку и положили мне на живот, довольно низко, так, что я могла видеть только его макушку. В эту макушку я и сказала:

- Вот бы сейчас папе позвонить, да?
- А что, - задумчиво сказала акушерка, щедро поливавшая нижнюю часть моего тела йодом, - премировать тебя, что ли, за хорошее поведение? Только телефон где взять?
- Вон там, за ведерком, - осторожно сказала я.

Дело в том, что я сумела протащить в родблок пакет с телефоном и бутылкой воды. Как? Да просто, взяла с собой и принесла. И пристроила за пластмассовым ведерком для грязных пеленок.
- Ну, хитра мамаша! - акушерка достала пакетик и дала мне телефон.

Тут, наверное, настало время рассказать, как провел эти полтора часа мой муж.

К содержанию

20.30 - 22.05. Муж

Так. Значит, мы расстались около половины девятого у дверей лифта. Рассудив, что роды, особенно первые - дело небыстрое, муж поехал в свой "клуб". Гордое название - клуб, а на самом деле обычная, правда, довольно уютная кафешка, которая принадлежит двум нашим приятелям. Обычное место встречи мужа со всеми его друзьями. (Теперь я язвлю: "Конечно, жена - рожать, а муж - напиваться, это как водится", - на что супруг оскорбленно отвечает: "Тебе было бы приятней, если бы я поехал домой и сошел с ума в одиночестве?" Возразить нечего). Так вот, он доехал до "клуба", встретил там знакомого, с которым давно хотел поговорить о каких-то серьезных рабочих делах; они взяли по кофейку, сели за стол и едва начали свой разговор, как мой вежливый супруг, не сказав ни слова, сорвался с места, выбежал на улицу, сел в машину и уехал. Теперь, восстанавливая события, можно с уверенностью сказать, что это было примерно в 22 часа. Объяснить свои тогдашние действия муж не может.

Дальше все было как в какой-нибудь серии сериала "Скорая помощь". Муж помчался в сторону роддома. Душно. Пробки. Светофоры. На очередном светофоре - муж, конечно, стоит первым в повороте налево - раздается звонок. Муж берет трубку, а там мои вопли: "Слышишь? Ты слышишь? Скажи, ты это слышишь?" И пронзительное верещание нашего сына... Конечно же, включился зеленый на поворот, конечно же, муж не мог тронуться с места, конечно же, сзади ему сигналили, и высовывались из окон, и крыли матом... Нет, он не стал выбегать из машины и объяснять всем, что у него родился сын. Просто поехал дальше, но через пятьсот метров остановился, с грехом пополам припарковался на обочине, потому что понял - если он не остановится и не покурит, Федька рискует осиротеть, едва появившись на свет. На этом подвиги моего энергичного супруга не закончились, но, пожалуй, я буду рассказывать про себя. А там и муж появится.

К содержанию

Бешеные и счастливые

Федьку унесли на еще какую-то обработку, успокоив меня сладостной для материнского уха абракадаброй "Восемь-девять по Апгар". Я так и не смогла разглядеть его лицо. А меня начали штопать. Мне почему-то очень хотелось поговорить. Я спросила и про то, что мне можно есть, и про то, как же теперь жить, если нельзя садиться, и про то, когда мне будет разрешено помыться. Узнав все, что меня интересовало, я нахально стала требовать восхищения моими хорошими родами. То есть, я все еще лежала на кресле (руки скрещены на груди, а в руках телефон), глядела в потолок и приставала к накладывавшей швы хирургине с вопросами типа: "Здорово быстро я родила, да? И тужилась правильно, да? А ребенка моего вы видели? Правда, здоровый?" Не знаю, что это на меня нашло. Хирургиня послушно и терпеливо восхищалась, продолжая шить.

Потом меня переложили на каталку и отвезли в другой бокс, точную копию того, где я рожала, только без света. А так - все то же, даже часы над дверью. Каталку установили так, что я могла видеть и часы, и коридор, и всех, кто проходил по коридору.

Лежала я в том темном боксе два часа. И это были одни из самых счастливых часов в моей жизни. Там было все: и облегчение, и радость, и благодарность. А беспокойства, волнений, всех неизбежных проблем - еще не было. Я улыбалась, плакала, иногда что-то бормотала, временами засыпала. Слышала чьи-то слабые стоны и крики, видела, как по коридору ходят люди. Вот пошла моя акушерка, ее, как я выяснила у хирургини, зовут Таня. А вот это, я знаю, заведующая родблоком. Строгая, сразу видно. А вот еще врач какой-то. Ищет, что ли, кого? Вон как озирается... Господи! да это не врач никакой! Мне показалось, что я завопила на весь роддом. Мой хитроумный супруг же утверждает, что он услышал что-то среднее между писком и хрипом, и решил - так, на всякий случай - заглянуть в совершенно темный бокс.

- Как ты здесь оказался? - кажется, это вопрос я ему уже задавала - сегодня - или сто лет назад.
- У меня были очень весомые аргументы, и меня пустили, - самодовольно ответил он.
- Понятно, - я обреченно вздохнула. - Ты разбазарил все накопленные честным и нечестным трудом деньги. Аукцион неслыханной щедрости.
- Ну, не все, не все, - забормотал мой стеснительный супруг. Затем вдруг воодушевился и сказал, - А мне еще сейчас Федьку покажут!
- Привет ему передавай...

Сейчас, вспоминая тот день, муж расплывается в блаженной улыбке. "Я его увидел и поцеловал в нос, - эти слова он готов повторять раз двадцать. - А Федька был такой весь закутанный в пеленки, такой весь..." - тут муж сморщивается, съеживается, вытягивает губы трубочкой и пытается изобразить Федьку через час после рождения. Так вот, нашему супругу и отцу показали Федьку, потом позволили еще разок забежать ко мне, а потом мягко, но непреклонно выставили. А в бокс поставили еще одну каталку. Санитарка, которая ее везла, спросила меня:

- Этот бешеный - твой, что ли?
- Почему бешеный? - оскорбилась я.
- Ну, не бешеный. Он сейчас Надежду Павловну расцеловал, Таньку чуть не до потолка подбросил...
- Он счастливый просто.
- Бешеный, счастливый - все одно. Принимай соседку, - она наконец развернула каталку, как надо, и ушла.

Мы с моей новой соседкой помолчали пару минут, потом она сказала:
- Ну, поздравляю, что ли?
- Спасибо. И тебя...

Через четверть часа мы знали друг о друге кучу всего: как прошли роды и все девять месяцев до родов, какие у нас мужья и как нам с ними живется. Люба успела рассказать еще про своих родителей, а я про то, как муж сделал мне предложение.

В час ночи в бокс зашла моя акушерка.

- Ну, отличница, поехали. Да ты что, мать, плачешь, что ли? Ну-ка, прекрати быстро! Что случилось?
- Она бешеная и счастливая, - ответила за меня все понимающая Люба.

Как вы уже догадались, мой сообразительный сын понимает толк в композиции литературных произведений и просыпается точно тогда, когда кончается очередная часть повествования. Следующему крепкому сну Федьки я буду обязана последней частью рассказа.

Nisana, nisana@yandex.ru.