Я хочу рассказать историю, которая произошла со мной. Это случилось пять лет назад, в 2002 году. Я была беременна, и все вроде шло "нормально" (со слов моего врача), но на 20-й неделе начало подниматься давление (а/д) до 130/90.

Я ходила в дневной стационар в консультацию, потом ездила в 13-й роддом к кардиологу, но с сердцем, сказали, "все нормально", а а/д все равно держалось и ничего не помогало. Тогда мой врач из консультации (между прочим знакомая нашей семьи) посоветовала мне лечь в 6-й роддом (Снегиревку), сказав мне, что там есть все оборудование для обследования почек и что они специализируются на таких проблемах, как у меня. Я ей поверила.

Ну а теперь все самое интересное. Приехала я в Снегиревку, как сейчас помню, это был понедельник. Поступила во 2-е дородовое через ужасное приемное отделение. Все стены обшарпанные, смотровая отвратительная, никакой гигиены. Персонал грубый, причем, как я потом убедилась, он везде такой, а не только в приемном.

В отделении, когда меня приняли, взяли анализы и назначили капельницы и обследования. Врач, которая вела нашу палату, по-моему, абсолютно не знает, что такое медицинская этика и как надо общаться с беременными. Потому что она своими словами довела меня до слез, сказав: "Девочка, у тебя все так плохо, что дальше некуда". Когда мне делали УЗИ, та врач тоже отвратительно со мной разговаривала. Когда же я привела маму к этой врачихе, то она моей маме сказала, мило улыбаясь: "Да все хорошо, сейчас девочку подлечим, капельницы покапаем и выпишем".

Капельницы капали каждый день, но результатов никаких, а/д как держалось, так и держалось, причем даже подниматься стало. Анализ мочи на белок у меня взяли только один раз, при поступлении. Так я провалялась до воскресенья. Из обследований сделали только УЗИ и стандартные анализы (называется, они специализируются на патологии почек).

В воскресенье днем я почувствовала, что у меня очень сильно болит голова. Я пошла к медсестре, она померила а/д – 170/100. Ну, тут прибежала врач дежурная, срочно заставила сдать анализ мочи на белок, а там уже зашкаливает (9,9). Лицо у нее тогда вытянулось, а я еще не понимала, что со мной и чем это может кончиться.

Она стала меня уговаривать на операцию – кесарево.

Я в шоке сказала: "Никакой операции" – и пошла собирать вещи, чтобы уйти из этой проклятой больницы. Тут пришли мои родители. Врач с ними поговорила, и они все стали меня уговаривать, объясняя, что срок у меня 28 недель, что ребенка можно будет выходить и все будет нормально.

Я согласилась. Что тогда со мной творилось – не передать словами. Я пыталась дозвониться до мужа, но у него что-то случилось и он не брал трубку.

Мне хотелось бежать оттуда куда подальше, очень хотелось плакать, но я держалась из последних сил. Я чувствовала, как мой ребенок стучится изнутри и как будто просит: "Спаси меня, беги отсюда". Ощущения, когда меня везли в операционную и проводили подготовку к операции, не забуду никогда.

Мой живот, когда я лежала на столе, заходил ходуном, мне хотелось спрыгнуть с операционного стола и бежать. Тут на меня надели маску - и все...

Очнулась я в палате реанимационного отделения, вокруг меня стояли родители и врачи, а рядом со мной сидел муж и держал меня за руку. Первое, что я спросила, было: "Ребенок жив?" "Да, – ответил он. – Мальчик, 747 грамм". После этого я отключилась.

Утром на следующий день ко мне пришла медсестра и потащила меня мыться в женский туалет, который находился за дверью отделения. Биде стояло у самого окна, причем так, что ноги поставить было невозможно (с одной стороны мешала батарея, а с другой стенка). В общем, я после перенесенной операции (сделанной под общим наркозом) корячилась там одна, так как медсестра ушла. Дорогу обратно я еле нашла, потому что, когда шла туда, я ничего не видела, у меня была пелена перед глазами.

Потом мне надо было забрать вещи из отделения, так как меня увезли по срочному. Днем пришли мама и муж, они рассказали мне про ребенка. Дело в том, что моего ребенка на следующий день после операции увезли в другую больницу, потому что в Снегиревке не было оборудования, нужного ему. Он лежал в детской больнице №1 на Театральной пл.

Мама с мужем сказали, что с ребенком сейчас все нормально, но что он очень маленький и надо ждать и надеяться. Я сначала боялась, что он умрет, но потом поговорила с мамой и у меня появилась надежда. Я немного успокоилась.

Еще немного про персонал:
Когда я собрала свои вещи (их оказалось два мешка), муж помогал мне их нести, так как это было на следующий день после операции. Когда мы с ним вошли в отделение реанимации, где я еще лежала, была "картина маслом": на посту сидят все медсестры и санитарки реанимации, и одна из них говорит: "А куда это мужчина собрался?" Мой муж ей сказал, что помогает мне донести вещи. На что она ответила: "Здесь посторонним нельзя, отдайте ей вещи, сама донесет". Он отдал мне вещи, и я несла их через все отделение, потому что моя палата была в самом конце, и ни одна из сидящих на посту не помогла мне. Меня распирала ненависть, меня душили слезы, но я не подавала виду, хотя было очень больно, не столько физически, сколько морально. Очень тяжело...

На третьи сутки меня перевели в отделение, где лежат мамы без детей, только почему-то детские кроватки стоят. Там такое ощущение, что ты уже отработанный материал. На тебя всем наплевать, медсестер не найдешь, даже если очень надо.

Врач приходила утром, мяла живот, спрашивала про давление и про стул и уходила. Не поговорит с тобой, ничего не скажет про анализы, про то, когда выпишут. Все приходилось вытягивать клещами. А про грудь так просто молчу. Мне все рассказала пациентка. Девочка лежала вместе со мной, ее тоже прооперировали на 28 неделе, только у нее была девочка, весила 1 кг – она выжила. Грудь у меня разрывалась, стала как камень. Она показала мне аппарат, где грудь расцеживать и готовиться к кормлению ребенка. Я начала все это делать.

На следующий день ко мне пришла мама, и когда она вошла, я все поняла по ее глазам: "ребенок умер!" Я плакала у мамы на плече, она меня успокаивала, говорила, что я рожу еще много маленьких детишек, что все будет хорошо. Вы не представляете, что это такое – потерять ребенка, особенно того, которого даже не разу не видела. И не иметь возможности подержать его на руках, поцеловать его, даже проститься с ним. У меня остались только воспоминания о том, как он брыкался у меня в животе. А сейчас мой живот пуст, и никого в нем нет. У меня сердце разрывалось на части. Я не понимала, за что мне все это. Я ведь не делала ни одного аборта. Это была моя первая беременность.

Провалялась я там еще неделю. До выписки, с того дня, как я узнала о смерти ребенка, я ни разу больше не плакала и держала все в себе. Мне просто не хотелось этим черствым людям, работающим там, показывать, что мне плохо. Ведь им всем было абсолютно наплевать на меня и мое горе. Это было очень тяжело. Спасали меня только разговоры с мамой. Она была мне вместо психолога, помощь которого в таких случаях, я считаю, просто необходима.

Выписку мне дали просто замечательную. В карту, которая была у меня на руках (карты для беременных, которые выдают в консультации), в самом конце они написали рост, вес и пол родившегося ребенка и что была сделана операция – кесарево сечение по медицинским показаниям. И все.

Мне потом пришлось после выписки идти к главной врачихе за нормальной выпиской. И когда я с ней столкнулась, я поняла: какой главный врач – такой и персонал. Грубиянка и хамка, бесчеловечная, без капли сострадания к ближнему.

Сейчас у меня ребенок, мальчик, ему скоро два годика. Во вторую свою беременность я наблюдалась в институте Отто, рожала там же. Там мне очень понравилось.

Но Снегиревку я не забуду никогда! Я полгода в себя приходила, не могла спокойно видеть беременных и мам с детьми. А когда я недавно в какой-то передаче про домашние роды увидела эту главврачиху Снегиревки, на меня как нахлынули воспоминания, я-то думала, что все прошло и забыто. Ан нет. Такие душевные раны просто так не проходят.

Катя Сапронецкая, katuha105@yandex.ru.