Содержание:

Промышленники любят говорить, что лес — возобновляемый ресурс. Но ученые считают, что и сотни лет не хватит для восстановления девственной тайги в нынешнем ее виде. На спектрозональных спутниковых снимках границы Водлозерского национального парка видны отчетливо, поскольку к ним вплотную подступили голые вырубки. Пришвин искал Берендееву чащу в верховьях Пинеги, а она всегда была на пограничье Архангельской области и Карелии, в Заонежье. Здесь болота с чудными именами (Каменный Мох, Чирдамох, Шойка Мох, Лишкмох) расстелены между просторными борами, не знавшими топора, здесь вены ручьев набухли темной водой тайги, а между грядами прячутся озера с заветными островами. Вот она — древняя колыбель былин...

На утро вторника назначен вертолет из Петрозаводска в возрождаемую национальным парком деревушку Варишпельда в северной бухте Водлозера. Там пока два дома на берегу и часовня. Несильный ветер тянет серую вату с Онеги и рвет над берегом. Из-за тумана вылет задерживается, и я успеваю закупить продукты в ближнем магазине. Теперь у меня плюс к рюкзаку и кофру тяжеленная сумка со всем-всем, без чего не прожить три недели в безлюдных местах.

К полудню взлетаем. Вертолет неспешно гнет крюк над Онежскими шхерами (скалистыми островками), не рискнув лететь напрямик через озеро. Заонежье открывается мелколесной тайгой с палевыми полянами болот, с обязательным окошком черной воды в середине. Осень коснулась оранжевой краской берез, бордовой — рябин, и горят брызги цвета среди усталой зелени ельников. Час полета — и под нами Водлозеро с валунными косами и отмелями, с золотыми пирожками 196 своих островов. С высоты оно кажется забытым в лесах старинным зеркалом, куда, скучая, глядится низкое серое небо.

Справка
Водлозерский национальный парк создан в 1991 году. В 2001 году решением ЮНЕСКО ему, первому в системе национальных парков России, присвоен статус биосферного резервата. Он занимает площадь около полумиллиона гектаров на территории Карелии и Архангельской области — это один из крупнейших охраняемых объектов в мире. Водлозеро и 196 его островов — ключевые объекты парка. В южной его части, в пяти деревнях, но главным образом в деревне Куганаволок живут примерно 500 человек коренного населения — водлозеров, чьи культурные традиции и памятники деревянного зодчества также подлежат охране. Примерно 10% территории парка занимают водоемы, 40% — болота, все это перекрывают таежные леса, где встречаются двухсотлетние сосны и ели. Полсотни видов растений охраняются на региональном уровне. В Водлозере обитают два краснокнижных вида рыб — снеток и подкаменщик. Вообще для многих животных и растений здесь проходит граница ареала. К примеру, обыкновенный крот или кабан не встречаются севернее парка, а северный олень — южнее. Лиственница сибирская (некоторые ее деревья достигают высоты 30 метров, их возраст — 350 лет) и жимолость Палласа не растут западнее парка.

Второй день небо над Варишпельдой сочится унылым дождиком. Вчера он падал с бегущих туч, погоняемых дерзким ветром. Сегодня — не шевельнется ветка, не дрогнет лист. Равнодушная серость до горизонтов. Барабанят капли по крыше избушки, словно мыши пляшут там на острых каблучках. Постреливают в печи еловые дрова, и булькает в кастрюле картошка. Что еще надо здесь в такую погоду?

Конец сентября. Хотя осень запоздала на пару недель и ветер чаще — южный, к ночи небо беглыми лучами намечает северное сияние. На рассвете рваные облака наливаются ледяной синевой, остужается ветер, словно проверяя тайгу на прочность. Но к полудню снова возвращается сырое тепло. Значит, с зимой пока еще не все так серьезно, еще погуляет, покрасуется шафранная осень.

Озеро хмурится от ветров, морщинясь тяжелой рябью. Прошедшие заморозки остудили воду, и она запахла снегом. Грибы побил холод, только лопоухие свинушки героически торчат из мха, присыпанные листвой. Примороженная черника растекается в пальцах безвкусными черно-синими чернилами. А брусника, наоборот, стала еще вкуснее. Запутав паутинками болотные кочки, неспешно набирает красноты клюква.

Осень успокоилась и теперь длится и длится, смаргивая за ночь с ресниц прошлый день и начиная новый — похожий на него. Кажется, замедлилось время. Лишь взглянув на ближнюю березовую рощу, отмечаешь, что стала она совсем прозрачной, и небо свободно заглядывает в самые потаенные ее закутки. Набежит ветерок — и затрепещут, заволнуются оставшиеся листья, словно испуганные рассветные облачка запутались в ветвях.

Малюсенькая лесная речушка с темно-коричневой, как ирландское пиво, водой неподвижно стоит в змеящемся русле. Она так неспешно отдает себя озеру, что кажется, это озеро запустило щупальце в лес — попить неразбавленных клюквенных морсов. По берегам застыли диковинные комли, похожие на громадных пауков с растопыренными лапами. Словно кто-то главный приказал — замрите, и ничто теперь не шевельнется до приказа.

Завидев меня, нехотя отплывают с мелководья щуки, мягкой дугой тревожа реку. Изредка булькнет в середине малек, и снова смиряется гладь, загасив волнение листьями кувшинок. Хрупкая осенняя магия соткала покрывало тишины. Тишина — неотъемлемое свойство тайги, ее живая, материальная стихия.

Девственный лес взбирается от болота на гряду и спускается по распадкам к Водлозеру. По гряде натыканы полутораметровой высоты муравейники. Мураши попрятались в свои «вавилонские башни», только пара разведчиков бегает наверху под дождичком. Бреду между пятисотлетних сосен и лиственниц, словно в подземелье. Солнце сюда не заглядывает — и здесь все мокро, трухляво и ненадежно под толстыми мхами. Все скользит, крошится и ломается под ногой. Огромные, в два обхвата, осины спокойно стоят среди беспорядка, серыми колоннами подпирая низкое небо. На недосягаемой вышине желтеют, кланяются югу их маленькие кроны.

Потемнела пропитанная дождем тайга. Изумрудный здесь, тяжкий дух, будто глубокая вода стоит между стволами. Давит она и теснит грудь, словно выдышали весь воздух. Ветви беззвучно роняют крупные капли. Путаный, сиротливый подлесок не доживает здесь до зрелых лет. Одна надежда: завалится огромная сосна, освободит место — и появится шанс.

Она вся неправильная — девственная тайга. Беспокоит, настораживает. Она — живой хаос. Нет вокруг для художественного взгляда ни одного классического кусочка. Нет ориентиров для городского человека. Пройденный путь растворяется за спиной, а впереди — темная стена.

В полночь синим когтем разорвало одеяло над озером, и Полярная звезда глянула из косого надреза. Потом в пушистой облачной пещере, в таинственных недрах тяжелого фронта туч холодно блеснула луна. Ее отражение легло на озеро, заволновалось, заискрилось хромированной зыбью. Бесстрастный свет превратил ночной пейзаж в неземной. Подбитая ультрамарином даль с контуром лесов вздохнула просторно и легко.

Лунный свет от окна квадратом лег на пол, наполнив комнату нежным сиянием, обозначающим пространство. Все стало призрачно и невесомо в воздушном свечении. Кажется, шевельнешься неловко — и, встревоженные, взлетят, закружатся предметы со стола, табуретка от печи, полотенце, да и сам стол — и будет все это обычно, совсем не удивительно.

К содержанию

Илекса

Теперь я живу на речном кордоне парка. Впадающая с севера в озеро, Илекса смирна и прекрасна в топких своих берегах. Редкие звуки вязнут в осоках. Даже рыба всплескивает шепотом. Лишь кружение комочков пены, принесенных от Новгудского порога, намекает, что река течет. Они — как седой завиток посреди зеркала, как перо птицы-метели в легком течении. Здесь парковый кордон.

Деревья подошли близко к воде, вглядываются в свои отражения. Завороженные неуемными струями, они клонятся ниже и ниже — и падают в реку, беспомощно растопырив корни, будто пытались схватить тишину, а та скользнула сквозь деревянные их пальцы. Не выручила. Не спасла.

Что надо человеку? Маленький домик на берегу неторопливой таежной реки, по-стариковски ворчащий на печке чайник и нескончаемая осень с незаметным переходом от янтаря звонкого в тяжелый оранжевый, мелкой изморосью, шорохом листвы под ногами, яблочным хрустом инея по утрам. И пусть в немом радио шумит небесный эфир. Пусть глухие леса укрывают лосей, медведей, росомах, белок и зайцев. Пусть тучи — жирные кабаны с темным брюхом — цепляются за ели, повторяясь для красоты в бегущей воде...

Здесь, напротив паркового кордона, живет редкое эхо. С ним можно переговариваться только с высокого яра. На других местах оно отвечает неохотно. Вторит эхо с противоположной стороны реки, с болотистого залива, возвращая слова с задержкою громовым, эпическим голосом. Его показал мне инспектор Николай Михайлович из Куганаволока (деревня на южном берегу Водлозера) — быстрый, ловкий, улыбчивый. Он крикнул от берега: «Кто ты?» И эхо сурово переспросило: «Кто ты?» Стоявший рядом лесник Алексей внезапно прокричал: «Кто украл хомуты?» И эхо воспроизвело этот неуместный в тайге вопрос, а в затихающих повторах зазвучало: «Ты, ты, ты». Они еще долго горланили с мальчишеским азартом, задавая разные вопросы, будто тайно надеялись, что однажды эхо не просто повторит его, а даст настоящий ответ. Я тоже кое-что спросил. «Оно сегодня хорошо отвечает, — сказал, накричавшись, Николай Михайлович. — А пена на течении, — вдруг, будто некстати, добавил он, — она похожа на нашу жизнь».

Низко пролетел на болотные раздолья лебедь-шипун и гортанно перекликнулся с эхом, словно назвал пароль. И стихло эхо, затаилось невидимое в диких, по грудь травах, в страшных глубинах провальных топей, в буреломах и завалах, навороченных весенним паводком.

Вечерело. Острая мертвая трава, цепляясь за ноги, сковывала шаг. С болот крадется промозглый туман, слоится над водою неверным полотном. Засыпает тайга. Не шевельнется, не вздрогнет. Лишь изредка плеснет масляно крупная рыба, и, долго не затухая, расходятся по сонной реке круги.

К содержанию

Тайга

Неспешно подступил октябрь, и зима опомнилась, словно наверстывая упущенное. Сначала захолодало и небо опустилось так низко, что болота пили прямо из туч. Когда же дожди истощили свои водяные запасы, север вздохнул по-мужски. Теперь снежная крупа с дождем занавесом полощется в готике соснового бора. По утрам река парит, а вода сделалась прозрачной и ломкой. Лес устал сопротивляться, кончились в нем летние батарейки. К ночи запад налился густым, жестоким сизым цветом. На фоне тяжелого, долгого заката деревья показали всю совершенную, нервную графику своих голых ветвей.

Но как же прозрачна таежная утренняя голубизна! Дым костра не взлетает вверх по обычному дымному свойству, а уползает на реку, стелется, прикидываясь туманом. Пейзаж таинственный, будто запляшут сейчас над водою призраки. Неспешно сплавляясь в мягком течении впадающей в Илексу Новгуды, впустую погонял блесну сквозь всю эту речушку. Ушла рыба в ямы. Только у островка в устье зацепил килограммовую щучку, всплескивавшую на развилке течения. Аккуратно вынул крючок из опасной ее пасти. Какой же она оказалась красавицей! Темно-коричневая от таежной воды, стройная, ладная донельзя. Ну как не отпустить такую! Полюбовался и мягко положил ее в родную воду.

Торчащие из реки сучья цепляются за борт моей лодки, пытаясь утащить ее на дно. Тринадцать глухарей шумно и тяжело унеслись на противоположный берег. Они внимательно следили за мною с ветвей столетней осины, пока я плыл вдоль берега. Что они там клевали на голых ветвях — тайна. Вспоминаю вдруг, что вокруг кордона шатается медведь. Исцарапал, искусал километровые вехи на тропинке. Вставал на задние лапы и высоко, выше человеческого роста, метил когтями деревья, показывая, какой он могучий и кто здесь настоящий хозяин. Не отбегая далеко в лес от домика, заходилась по вечерам, захлебывалась лаем собака. Не могла успокоиться, подвывала, всхлипывала. Страшно ей тут. Да и мне надо бы поостеречься.

Что же такое — девственная тайга? Это жизнь и смерть рядом каждую секунду. Это их неразрывное сплетение. Они обнялись так крепко, что не поймешь, где кончается жизнь и начинается смерть. Непредсказуемы они в вечной, беззлобной своей схватке. Немногие из начавших путь утром доживут до вечера.

Погруженный в тесноту тайги, никак не можешь вместить масштаба ее пространств. Вот, кажется, за тем болотцем, в напоминающих аллею череде сосен будет дорожка. Но ее там нет и никогда не было. Шагаешь, проваливаешься, перелазишь через упавшие стволы, уклоняешься от хлестких еловых лап, петляешь, теряя направление. Если бы не блеск реки в просветах справа, замотался бы в зеленых сумерках.

Деревья обвешались по ветвям клочками волосатого лишайника, словно чесались тут звери цвета пороха. Громадный сизо-черный ворон скрипит крыльями, кружит низко и кричит картаво, как злой фашист. Что же влечет, что манит меня в дикие эти дебри?

К содержанию

Побег

Давно уже были намеки на финал — когда дождь оборачивался снегом и вихрился беззвучной фугой. Но сразу таял, словно привиделся. Сегодня же утром все было уже серьезно. За ночь поседела, состарилась тайга. Мох не напоминал больше мягкий ковер, а, насквозь промерзший, держал крепко. В мелких затончиках реки ребристым хрусталем прихватило воду. Каждый опавший листик щетинился по контуру колючим ледком. Холодное солнце глядело с безоблачного неба удивленно и радостно. Вновь полетели в высоте шумные гусиные клинья, задержанные непогодой, и гогот их был сегодня особенно звонким.

Мимо белых берегов, мимо голых берез и посеребренных елей вниз по реке гнала меня зима. К полудню злобный ветер раскачал озеро и закидывал брызгами обледеневшую моторку. Холодные струйки сочились по спине, по ногам под брюками. Мокрая лайка Михайлыча, возвращающаяся со мною домой в Куганаволок, жалась в ногах, зажмурив глаза, спрятав голову мне под куртку. Последняя пачка сигарет раскисла в кармане.

Острова Водлозера в отчаянном усилии сопротивления сохраняли еще с южной стороны березовую медь. Но неумолимы циклы, необратимо время — и уносится осень в невозвратное прошлое. Прощай, затерянный мир с махровыми полями болот, со светлыми борами, озерным разгоном и ласковой Илексой. Неизвестно, увидимся ли вновь.

Виктор Грицюк

Статья предоставлена журналом "Вокруг Света"
Вокруг Света